Николай Масолов – Необычный рейд (страница 19)

Отыскался в начале февраля и след Бурьянова. Точнее, лейтенант сам догнал бригаду. Сделать это было не просто. Кроме пакета для комбрига из штаба фронта у него был порядочный груз: радиопитание, почта, взрывчатка. Находясь на наблюдательном пункте переднего края обороны 257-й стрелковой дивизии, Николай не раз вспоминал польскую поговорку: «Цель за рекою, да нету моста под рукою».　

Ломал голову над тем, как переправить через ничейную землю бурьяновский груз, и командир разведроты капитан Филимоненков. Как-то под вечер, наблюдая в бинокль за стоявшими в долине и утонувшими в снегах домиками, капитан вдруг заметил, что от одного из них отделились две подводы и направились в сторону переднего края обороны гитлеровцев.　

— Что за чертовщина! — воскликнул он. — Смотри, лейтенант, никак к фашистам гости поехали.　

Бурьянов направил бинокль в сторону деревушки и вдруг расхохотался.　

— Ты чего? — удивился Филимоненков.　

— Порядок, дорогой капитан! Есть решение проблемы. Только сани раздобыть да одежонку крестьянскую похуже.　

— Риск большой, — догадался капитан. — Но ты прав, лейтенант. Только пусть сначала мои разведчики пошуруют на ничейной — разузнают про возчиков. А ты, дружище, иди-ка спать.　

Ночь выдалась темная, тихая. Но сон не шел в домик командира разведроты. В голове Николая все перепуталось: мысли о предстоящей поездке прямо в пасть гитлеровцам, картины детства. Он закрывал глаза и видел перед собой то строгое лицо отца — героя гражданской войны, рассказывающего про　

Михаила Васильевича Фрунзе, то плутовато щурившегося комбрига. Не мог заснуть и Филимоненков. И хозяин и гость вскочили одновременно, услышав на рассвете шаги разведчиков. Сержант доложил: власть в деревушке принадлежит старосте, а он слепо выполняет приказы новосокольнической ортскомендатуры и заставляет жителей подвозить боеприпасы из города к линии фронта.　

— Ну что ж, шансы хотя и небольшие, но есть, — выслушав доклад старшего разведчика, сказал Филимоненков. — Наступит ночь — и в путь.　

И вот сборы окончены. Неказистая лошадка запряжена в сани-розвальни. Старшина разведроты оборудовал в них тайник. Туда погружены взрывчатка и радиопитание. На санях — сено и «крестьянин». На нем рваная шапчонка, полуразвалившиеся валенки, на плечах не то пальто, не то полушубок — ни дать ни взять парень здешний.　

Выехал Бурьянов ночью в сопровождении разведчиков. На рассвете остался один. Остановившись у хаты, стоявшей на отшибе, в полукилометре от вражеских передовых постов, лейтенант надел нарукавную повязку полицейского. Храп лошади, очевидно, разбудил хозяина, и он вышел на улицу. Мужичонка был хотя и старый, какой-то бесцветный, но в глазах его светилось любопытство. «Первая проверка легенды», — мелькнуло в голове Николая. Безразличным тоном он спросил:　

— Отец, как тут лучше на Новосокольники проехать?　

— А чего тебя туда несет?　

— Да снаряды приказано возить.　

— Ясно, — прошепелявил старик. — Немец ныне шибко укрепляется. Поезжай-ка вправо. На переезд попадешь. А там дорога накатанная.　

У переезда Бурьянова ждало более трудное испытание. Навстречу шла группа гитлеровцев. На самый крайний случай лейтенант заминировал себя, к «Погибать — так с грохотом», говорил он, прощаясь ночью с разведчиками. Теперь его мозг работал с лихорадочной быстротой: «Как поступить лучше?» Остановив лошадь, Николай обратился с поклоном к фельдфебелю:　

— Господин офицер. Я вам снаряды подвожу. Угостите папироской. Страсть как курить хочется.　

Не надеясь на то, что гитлеровец поймет его, Бурьянов руками пытался объяснить, куда он едет и что просит. Долговязый фельдфебель, произведенный Бурьяновым в офицеры, подошел вплотную к саням. Глаза его, неподвижные, будто стеклянные, уставились на смелого возчика. Затем стволом автомата он копнул сено и на ломаном русском языке сказал:　

— Гут. Ошень карашо. Руссиш арбейтен — помогайт германский зольдат. Давайт! Давайт! Шнель!　

Злополучный переезд остался позади. Бурьянов повалился в сани. Сердце бухало так, словно он долго и быстро бежал. Зажав в руке сигарету, брошенную «господином офицером», Николай дернул за вожжи.　

Ехал он теперь строго на запад, параллельно шоссе Насва — Скоково. Когда в одной из деревень он рассказывал старосте, куда его послал ортскомендант, в избу вбежала хозяйка с криком:　

— Партизаны!　

Староста сорвал у Бурьянова повязку полицейского и распорядился:　

— Лошадь и сани спрячь в крытый сарай.　

Не зная, с кем придется иметь дело, спрятался и сам «полицай». Но достаточно было Николаю взглянуть из укрытия на едущего впереди всадника, как он пулей вылетел из сарая:　

— Андрей Иванович!　

— Бурьянов! — радостно ответил Мигров.　

Староста охнул и опустился на снег…　

Через час Николай, сдав драгоценный груз лейтенанту Ивану Цветкову и старшине связистов Александру Малову, докладывал Литвиненко о выполнении задания.　

— Так, говоришь, верхом на мине ехал? — спрашивал довольный комбриг.　

— Так точно, товарищ командир бригады, с комфортом.　

Партизанский «комфорт»…　

Как на свет маяка в штормовом море идут корабли, так и десятки красноармейцев и командиров Красной Армии, оставшиеся на оккупированной территории западных районов Калининской области, услышав радостное «Наши пришли!», пытались выйти и выходили на след Второй особой. По-разному складывались судьбы окруженцев за минувшие месяцы войны. Одни погибли, до конца продолжая борьбу с ненавистным врагом. В Пустошкинском районе и сейчас помнят командира по имени Петр (фамилии своей он не назвал), который с первых дней оккупации ходил по деревням, рассказывал правду о положении на фронтах, призывал не покоряться гитлеровцам. Начальник ГФП капитан Вагнер подослал к Петру провокатора-полицая Михаила Иванова, и тот в деревне Сухобоки подлым выстрелом в спину убил его[5]. В том же районе, в лесу близ деревни Кривые Озерки, в бункере укрывались два красноармейца. По ночам они выходили на диверсии. Гитлеровцы окружили лес. 25 карателей в течение часа штурмовали «цитадель» двух советских патриотов и взять ее смогли, лишь бросив в трубу землянки противотанковую гранату.　

Другие окруженцы оседали на время в семьях советских активистов под видом родственников-беженцев. В деревнях их называют «примаками». Случаи выдачи военнослужащих гитлеровцам были редки. Третьи организовывались в маленькие партизанские отряды и как могли, на свой риск и страх, вели вооруженную борьбу.　

В боях и походах Вторая особая почти не обрастала новыми бойцами. Маневрировать и выполнять задачи разведки крупному соединению было бы труднее. Как правило, из окруженцев штаб бригады комплектовал маленькие группы и переправлял их в советский тыл. Из числа жителей, пожелавших пополнить партизанские ряды, организовывались небольшие местные отряды, ячейки подполья.　

В бригаду брались единицы. После лейтенанта Пахомова, который пришел в бригаду в январе, из окруженцев-командиров были приняты лишь двое — Костарев и Пастухов. Секретарь комсомольской организации 508-го стрелкового полка младший политрук Иван Костарев после жарких боев под Полоцком отступал с батальоном в направлении шоссе Витебск — Ленинград. Посланный с несколькими бойцами в разведку в район озер между Невелем и Городком, он не смог вернуться к своим: батальон был разбит мотомехчастями врага. Разведчики добрались до поселка Скоково. В лесах между Пустошкой и Насвой и застала Костарева зима. Здесь красноармейцы уничтожили несколько мотоциклистов — связных одной из вражеских дивизий, разгромили Ваулинскую волостную управу, разоружали полицейских.　

Немало беспокойства доставил оккупантам и Пастухов, которого дороги отступления привели в родные края. В первые же дни после своего прихода туда он организовал группу для борьбы с гитлеровцами. Фашисты каким-то образом узнали, когда отважный воин собирается навестить свою семью. Каратели ворвались в деревню, но Пастухова там не нашли. Тогда они зверски расправились с его родными. С тех пор не знал покоя человек, шел на самые отчаянные дела.　

Оба окруженца прижились в бригаде, но поначалу Костарев едва не стал жертвой навета. В деревне Мяцково в одном из отрядов политрук пристроил писарем своего брата-полицая и стал покровительствовать неизвестно откуда появившейся медсестре. Костарев узнал в последней сотрудницу карательного отряда гитлеровцев в Скокове и сказал об этом политруку.　

— Не твое дело, — рассердился тот. — Мне лучше знать своих людей.　

А тут как раз пошел Иван с тремя товарищами минировать дорогу и нарвался на карателей, задание не выполнил. Когда вернулся, под замок угодил. «В расход таких надо!» — петушился политрук.　

— Разберитесь, Саша, — приказал Литвиненко Герману. — Комиссар говорит: дутое дело.　

Главный разведчик быстро докопался до сути. Костарева вернул в отряд, «медицинскую сестру» направил в особый отдел, чтобы проверили. Понес наказание и ее покровитель. Докладывая комбригу «дело», Герман говорил о Костареве:　

— Прошлое у него безупречное. Дисциплинирован. Во всем чувствуется армейская косточка. Выполнить задание помешали весьма серьезные объективные обстоятельства.　

— Не всяко лыко в строку? — одобрительно прервал его Литвиненко.　

— И еще заметил я… — продолжал Герман.