Николай Масолов – Необычный рейд (страница 18)
Конечно, за «корпус» была принята Вторая особая бригада; на 1 февраля 1942 года она состояла из трех основных отрядов, трех групп: конной, лыжной, огневой да еще двух команд: пулеметной и минометной. А всего-то четыре сотни храбрецов… Делала свое дело и стоустая народная молва.
Из деревни в деревню передавалось: «фронт прорван», «наши пришли»; рассказывались были-небылицы про «батьку Литвиненко», который «как глянет на полицая, так у того враз медвежья болесть начинается». В деревнях знали: командир партизан не прощает предательства и, если кто донесет оккупантам, что жители помогают хлопцам Литвиненко, тому не миновать кары.
По доносу управляющего Бессоновского сельского участка Ивана Молоткова и Василия Баринова из деревни Чурилово фашисты расстреляли Смирнову Анну, сыновья которой служили в Красной Армии. Особый отдел бригады разыскал доносчиков. Партизанская пуля стала «наградой» предателям.
— Никакого оправдания тем, кто помогает фашистам гасить веру в освобождение от иноземного ярма, — говорил Литвиненко в один из февральских вечеров работникам особого отдела бригады. — И тем паче кто предает своих односельчан. Читал я в одной книжке про семь кругов ада. Написал ее давным-давно один умный иностранец, — комбриг хитро прищурился. — Вот только фамилию запамятовал…
— Данте, — подсказал сержант Гранков, в прошлом учитель.
— Во! Во! Так этот самый Данте в седьмой круг, где грешников особо поджаривают черти, кого б вы думали поместил?
— Убийцу, конечно, — не выдержал Суворов.
— Не угадал, сержант. Предателей — вот кого.
Особый отдел Второй особой с помощью населения основательно очистил верховье Великой от фашистских прихвостней, а отряды Паутова, Ганева и Тарасюка изгнали самих гитлеровцев из многих населенных пунктов Новосокольнического, Пустошкинского, Кудеверского, Опочецкого и Локнянского районов.
Не забывал комбриг и о моральной стороне рейда. Выбьют, бывало, партизаны из села фашистов. Размещается штаб на новом месте. Логинов об охране хлопочет. Климанов связь налаживает. Добрягин о раненых печется. День клонится к вечеру. Шумит комбриг:
— Куда запропастилась Зиновьева? — А увидев комсомольского вожака среди деревенских жителей, сразу смягчается — Нина, а ну быстренько найди хату попросторнее да зови всех туда. Танцевать приду.
Проходит полчаса, и уже сбит замок с дверей клуба, превращенного оккупантами в склад. И летят из распахнутой двери в морозный воздух звуки баяна. И крепнет, растет, ширится песня, за которую день назад грозила плеть, а то и виселица. Поют партизаны. Им подпевают вездесущие мальчишки. Смелеют местные девчата. Из угла, где они сбились кучкой, вдруг раздается занозистая частушка:
И другая — уж в адрес парней:
В разгар вечеринки в клуб входит комбриг. Гаснет шум. Бойцы освобождают проход. Сидевшие на лавках вскакивают. Смущены девушки. И только мальчишки в упор рассматривают «самого батьку Литвиненко». Он стоит, улыбается и неожиданно кричит:
— А ну — шире круг!
Баянист знает, что играть. Пляшет комбриг лезгинку — одно загляденье. Пробовали его как-то раз переплясать — не вышло. И уже смеются девчата, шепчут своим новым знакомым:
— А мы-то думали: батька ваш страсть какой неприступный.
Успехом пользовались небольшие концерты партизанской самодеятельности. Вел их обычно Иосиф Буров, который заполнял добрую половину программы: читал как настоящий артист «Злоумышленника», рассказы Зощенко. Анатолий Иванов хорошо играл на гитаре. Под его аккомпанемент пели лирические песни Нина Зиновьева, Руфа Андреева. Нередко к партизанам-«артистам» подключались и деревенские таланты. И вновь, как до войны, звучали в клубе смех, шутки.
Однажды, возвращаясь вместе с комбригом с вечеринки в штаб, Кумриди сказал:
— Не могу понять, Леонид Михайлович, как вы можете в такое трудное время так беззаботно отплясывать.
— Так я ж не на похоронах был, — засмеялся Литвиненко. — Нужно и петь и плясать, даже если в сердце боль и тревога. Ты пойми, Павел, народ тут истосковался по всему тому, что было до оккупации. И раз мы пришли, то все родное, советское должно вернуться вместе с нами в обездоленный край. Организовать такую вечеринку — все равно что живой водой брызнуть на умирающего. Вот погоди, скоро мы еще не такое придумаем…
В конце первой недели февраля конная разведка бригады обнаружила в деревне Маковейцево отряд кувшиновской молодежи. Лейтенанта Боровского с ними не было. Юных партизан Мигров направил в деревню Морозово, где их встретил Литвиненко.
— Где пропадали, хлопцы? Где Боровской? — спросил комбриг.
Командир кувшиновцев Владимир Веселов рассказал: отряд в пути столкнулся с крупными силами карателей, Боровской с пятью бойцами разведывал маршрут. Гитлеровцы окружили разведчиков. Те храбро отбивались, но все погибли. Каратели надругались над их трупами. Лицо Боровского разбили прикладами.
(Секретный пакет на имя комбрига лейтенант, видимо, успел уничтожить. Когда удалось оторваться от карателей, отряд изменил маршрут и долго плутал. На след бригады вышли, узнав от населения о Налете на Насву.
Литвиненко был в кавалерийском полушубке, кубанке, меховых унтах. Сбоку у него висел в деревянной кобуре маузер. Его внешний вид, спокойная уверенность, манера добродушно разговаривать — все это понравилось кувшиновцам. Ребята почувствовали, что с таким человеком можно «хоть на край света», как заметил любимец отряда Коля Горячев.
Литвиненко говорил:
— Вот гляжу я на вас и радуюсь: уже в самом начале похода по вражьим тылам вы убедились, что можно преодолеть и лютую стужу, и голод, и страх. И не бойтесь слова «страх». Сам по себе страх не позор. Позорна трусость. Именно она родная мать большинства фашистских прислужников. Есть, конечно, среди них и наши классовые враги. Не успел, как говорится, петух трижды прокукарекать, а они уже отреклись от Советской власти и переметнулись на сторону оккупантов.
Первое время будете с нами. Прямо говорю: испытать вас надо. Пошлю с особым заданием. Поход предстоит не из легких, сейчас ведь погода по пословице: «Вьюга да метели под февраль полетели». Ну, да на то вы и лыжники.
С легкой руки комбрига название «лыжники» закрепилось за молодежным отрядом. Разместить его Литвиненко приказал поближе к штабу — в двух-трех километрах от Морозова. Кувшиновцы принесли с собой небольшой, но ценный груз — несколько сот листовок и брошюр. Всем этим богатством завладели Терехов и Воскресенский.
— Разумно поступили, товарищи, — хвалил Терехов Веселова и комиссара отряда Виктора Терещатова. — Листовка в наших условиях — та же взрывчатка.
Через трое суток Литвиненко вызвал Веселова и приказал «лыжникам» пробраться западнее города Пустошки и взорвать железнодорожную ветку в направлении на Латвию.
— Задание особое, — объяснил он, — в том смысле, что за Пустошкой с осени взрывы на стальной магистрали не гремели. Диверсия всполошит фашистов, засевших в Идрице, а шефа ГФП в Пустошке полковника Родэ окончательно собьет с толку. Он ожидает налета на станцию Забелье, а мы оттянем силы гитлеровцев в район западнее Пустошки, сами ударим по Ленинградскому шоссе и взорвем мосты через незамерзшую Великую.
Стояла морозная ночь, когда группа кувшиновцев подъехала на лошадях к Великой. Дальше шли на лыжах. Вскоре подул западный ветер. Началась пурга. Миновав Ленинградское шоссе, решили устроить привал, но февральская стужа быстро снова поставила ребят на лыжи. Промокшая одежда покрылась ледяной коркой и сковывала движения. Но люди упорно шли вперед, пока лес неожиданно не оборвался.
Весь следующий день группа двигалась осторожно, обходя деревни. Уже стало смеркаться, когда из мелколесья партизаны увидели невдалеке движущуюся ленту огней.
— Поезд! — радостно воскликнул Терещатов.
— Смотрите, смотрите: он останавливается, — подавшись вперед, сказал Удалов.
Поезд действительно остановился у разъезда. Несколько гитлеровцев вышли из вагонов. Один из них что-то кричал железнодорожникам.
— Сюда бы батьку Литвиненко с его хлопцами. Дали б им прикурить, — шепнул Горячев.
— А мы поезд перехватим. Быстро вперед вдоль железки! — скомандовал Веселов.
Пройдя километра два, группа остановилась. Залегли в овраге. Терещатов, Горячев и Удалов поползли к насыпи. Вскоре огонек весело побежал по бикфордовому шнуру. Взрыв приглушила метель. На разъезде слышать его не могли, а эшелона все не было. И вдруг завывание ветра перекрыл пронзительный вой. Из-за поворота вылетела бронедрезина с пассажирским вагоном. Стремительно приближалась она к разрушенному участку пути и на полной скорости полетела под откос…
— Пошли! — подал команду Веселов. — Здесь нам уже делать нечего.
Отходили партизаны недовольные. Уж очень хотелось всем, чтобы вместо дрезины с одним вагоном под откос отправился поезд, который они видели у разъезда.
Через сутки в деревню, где находились «лыжники», приехал Литвиненко.
— Спасибо, хлопцы! — сказал он, обходя строй. — Не подкачали. Да и подвезло вам. Вагон у бронедрезины был не простой. Ему не только у разъезда Брыканово, а по всей ветке «зеленую улицу» дали. Полета господ офицеров торопились из Себежа и Идрицы на совещание в Новосокольники. Знатное дело! Знатное! — повторил комбриг и заключил речь своим любимым — Вижу — гарные хлопцы к нам пришли. Дюже гарные.