Николай Масолов – Дновская быль (страница 2)
— Рус, сдавайс!
Пашков быстро обернулся и, не целясь, в упор выстрелил в зеленый мундир. В шею что-то ударило. Последнее, что увидел, падая на землю, дновский коммунист Иван Сергеевич Пашков, было небо. Оно было голубым и чистым…
В тот же день фашистским автоматчикам удалось прорваться к штабу 22-го стрелкового корпуса. Штаб обороняло подразделение связистов. Преимущество в силах было настолько явным, что один из гитлеровских офицеров передал донесение об уничтожении штабного домика. Однако прошел час, еще один, а бой в районе штаба не утихал. Горсточка красноармейцев под командованием заместителя политрука радиороты 415-го батальона связи Арнольда Мери героически отражала бешеный натиск врага.
Юноша-эстонец был несколько раз ранен, но в окопах, занятых храбрецами, неумолчно звучал его призыв:
— По фашистской нечисти — огонь!
Захватить штаб гитлеровцам так и не удалось.
Ранним утром 19 июля на северной окраине Дно высадился воздушный десант врага. Сопровождавшие его самолеты с черными крестами на крыльях падали с ревом вниз и почти в упор били из пулеметов по яблоневым садам и полотну железной дороги. Ударяясь о рельсы, пули высекали искры. Вскоре, застилая солнце, над городом поднялись огромные столбы огня и дыма. Горели угольные и хлебные склады. Громадные языки пламени лизали крыши. Дым черными фонтанами вздымался к небу. Но никто не тушил пожара. Судьба города была уже решена.
В этот тревожный час на окраине Дно, в небольшом здании ветеринарной лаборатории, собрались партийные активисты. Каждый получил задание: одни направлялись к насыпи железной дороги, где стойко держали оборону красноармейцы отрядов прикрытия, другие — на последний сборный пункт истребительного батальона, третьи шли взрывать то, что годами создавалось их собственными руками.
Дольше всех в домике задержались председатель райисполкома Василий Иванович Зиновьев и секретарь райкома партии Матвей Иванович Тимохин. И председатель и секретарь были под стать друг другу: крепкие, ладные: Зиновьеву — за тридцать, Тимохину — сорок.
Осунувшийся, обросший черной бородой, Зиновьев был необычно молчалив. Чувствовалось, что человек смертельно устал. Четверо суток, не смыкая глаз, занимался Василий Иванович эвакуацией оборудования депо и городских предприятий. Сегодня на его плечи легла новая обязанность: рабком поручил ему возглавить отряд партизан. Лучшего выбора сделать было нельзя. У Зиновьева был опыт службы в армии. Волевой, решительный и принципиальный человек, в прошлом путиловский рабочий, председатель райисполкома пользовался и в городе и в деревнях большим уважением.
Когда все ушли, Василий Иванович достал полевую карту и начал быстро делать на ней какие-то измерения и пометки. Жирная синяя стрела протянулась по району зыбучих болот в направлении к небольшому лесному озеру. Тимохин залюбовался, как ловко орудует циркулем будущий партизанский вожак, хотел что-то спросить, но в это время в дверь постучали:
— Можно войти?
Тимохин не успел ответить. В комнату вбежала смуглая, средних лет женщина. Лицо ее раскраснелось.
— Не опоздала, Матвей Иванович?
— В самый раз, Анастасия Александровна, — ответил Тимохин. — Садись поближе, вот сюда, к окну, да слушай внимательно…
Задребезжали стекла. Где-то поблизости разорвался снаряд. Распрощавшись, Зиновьев быстро вышел на улицу. Вскоре послышалась пулеметная трель. Бой приближался к окраинам города, а Тимохин все еще шептался со своей собеседницей: А. А. Бисениек он называл пароли, адреса. Наконец Матвей Иванович поднялся:
— Ну, Анастасия Александровна, до свидания. Тяжело будет, но помни: ты не одна. И знай: все мы, весь райком, тебе верим и очень, очень на тебя надеемся.
Почти в то же время на другом конце города в небольшой комнатушке, у окна, стоял высокий, сухощавый человек. Острые, как у индейца, скулы и орлиный нос выдавали его кавказское происхождение. Волевое лицо портило выражение больших карих глаз. Столько таилось в них коварства и злобы!
Скромный работник дновской заготконторы Ризо люто ненавидел Советскую власть. Он ненавидел ее с тех пор, как запылали на берегах Невы зори Великого Октября и казачий офицер Ризо из «дикой дивизии» генерала Корнилова вынужден был скрывать свое белогвардейское нутро.
Теперь пробил его час. Он с нетерпением ожидал прихода фашистов. Когда винтовочные выстрелы зазвучали на городских окраинах, Ризо сел к столу и начал составлять два списка: в один вносил фамилии и адреса советских работников, которых следовало немедленно уничтожить, в другой — всех тех, кого, по его мнению, обидела Советская власть. И если первый список пестрел десятками фамилий, то второй был крайне мал. Ризо нервничал: вставал, подходил к окну, опять садился к столу. После некоторого колебания в список обиженных под номером семь он записал: «Анастасия Александровна Бисениек (девичья фамилия — Финогенова)»…
ПУЛЯ МЕТКАЯ ДОГОНИТ
Не надо заносчивых слов,
Не надо хвальбы неуместной.
Пред строем опасных врагов
Сомкнемся спокойно и тесно.
Лето 1941 года выдалось в Ленинградской области ясным, погожим. По утрам в низовьях Пришелонья таяли туманы и умытые росой, в лучах восходящего солнца искрились голубые озерца льна. В мелколесье, в заселках рдела земляника. На полях стеной стояли хлеба. В небесной сини неслись легкие кружева облаков.
А по земле шастало горе.
Многие советские люди еще не успели ощутить, что такое война, привыкнуть к мысли, что землю их отцов и дедов топчет нога немецко-фашистских захватчиков, как очутились сами за линией фронта, во вражеском тылу. Псковский поэт Иван Виноградов, ставший впоследствии редактором партизанской газеты, писал в июльские дни 1941 года:
Черным крылом нависла над оккупированной территорией фашистская свастика. В первые же дни оккупации на улицах Пскова, Луги, Порхова, Дно появились виселицы, были повешены и расстреляны сотни советских патриотов. Гитлер сказал однажды Раушнингу о необходимости «развить технику обезлюживания». Слова бесноватого фюрера стали нормой поведения фашистов на оккупированной территории.
Об этом ярко свидетельствуют немецкие документы, дневники, письма, захваченные у пленных и убитых гитлеровцев. Убитый в районе озера Круглое солдат саперной роты 477-го полка 254-й дивизии Рихард Топп записал в своем дневнике в первые дни войны:
«…Мы останавливаемся на маленькой станции. На запасном пути стоит поезд с русскими пленными… Холодная ярость переполняет тебя, когда ты их видишь… Кончики всех моих пальцев зудели от желания взяться за ружейный приклад… Мы — сильная раса и уничтожим все, что препятствует нашему господству, как это делали наши предки. Наш путь идет прямо. Если нужно, то через трупы.
Через ночь — к победе!»
И они, варвары XX века, шли через трупы, несли с собой страшную ночь. У попавшего в плен гитлеровца Мюллера был отобран вместе с автоматом фотоаппарат и несколько десятков снимков. На всех «фотолюбитель» из Бремена запечатлел только смерть…
Один из снимков — расстрел десяти патриотов в центре Пскова… На скорую руку, врытые прямо в тротуар столбы. На них бессильно свисают люди с повязками на глазах. Они или мертвы, или в предсмертных конвульсиях… Это было в августе 1941 года.
Захватив Псков, фашисты дали древнему русскому городу немецкое имя — Плескау. Псковская тюрьма и созданные вокруг города концлагеря были переполнены узниками. В первые дни оккупации Пскова гитлеровцы учинили дикую расправу над памятниками В. И. Ленину и С. М. Кирову. В лютой злобе они обвязали бюсты веревками и сволокли их на тюремный двор.
От Пскова через Пришелонье к берегам Невы ползли танки фон Лееба. Стальные чудовища подминали под себя березовые рощицы, извергая огонь и смрад, губили людей и селения. За танками мчались мотоциклисты, шли автоматчики. Там, где ступала их нога, оставались дымные пепелища. В Дновском районе фашисты сожгли 28 деревень. Села пустели. Люди прятались, кто где мог. На улицах ни детского гомона, ни смеха — великое горе, постигшее страну, разделяли и маленькие ее граждане.
Вместе с тыловыми частями 16-й и 18-й немецких армий на ленинградской земле появились прусские помещики и уцелевшая белогвардейская погань. В Волосовском районе осел барон Кельнер. В город Остров вернулся помещик Богданов. Владения порховского совхоза «Полоное» захватил военный комендант Хильман. А в Дно прибыл барон Адольф Бек. Он получил в собственность земельные угодья совхозов «Искра», «Дновский массив», «Гари», «Вишенка». Шесть тысяч гектаров! Крестьяне 14 деревень под страхом смерти вынуждены были от зари до зари работать, как крепостные, на Бека. По воскресным дням барон с борта спортивного самолета любовался своими имениями.
Однажды после очередного воскресного полета Бек пешком направился на ферму, расположенную вблизи посадочной площадки. Его сопровождали дородный управляющий с красным, как бурак, лицом, на котором топорщились усы цвета надраенной меди, и тщедушный, верткий, как вьюн, староста. Спутники барона были из «бывших»: управляющий из немцев-колонистов, староста — из раскулаченных местных богатеев. У барона было прекрасное настроение. Шел он неторопливо, мягко выговаривая своему любимцу управляющему: