Николай Ложников – Свободная касса! (страница 32)
Палочка в её руках с тихим хрустом разломилась пополам. А мы молчали и, как загипнотизированные, смотрели на эти два деревянных обломка. Уверен, что Марине в этот момент так же, как и мне, стало ясно, что сейчас разлетелась на два почти одинаковых кусочка не только эта ни в чём не повинная японская палочка.
– Ещё вина? – спросила подошедшая официантка. Её псевдо-японские, скорее всего киргизские, глаза смотрели на нас двумя добрыми щёлочками.
– Да, – синхронно ответили мы. Нам обоим ужасно хотелось выпить. А ещё хотелось невозможного – вернуться на пять минут назад, туда, где ещё не были произнесены все эти страшные слова.
Потом мы пили сливовое вино со льдом. Говорили ни о чём. Даже смеялись. Даже пару раз поцеловались. Но два деревянных обломка так и лежали рядом с Марининым локтем: наверное, заботливая официантка, периодически прибираясь на нашем столе, не заметила их. А может, вдруг поняла, что это не просто мусор…
Целую неделю я каждый вечер, приходя домой, ставил на стол бутылку коньяку и начинал думать. Само собой, для домашних, включая приехавшую погостить тёщу, я банально запил. И только косолапо пробегавший мимо сын радостно мне улыбался наполовину беззубым ртом, выражая таким образом мужскую солидарность и уважение к моему мыслительному процессу.
А через неделю я отправил Шэрон краткий мэйл с просьбой уволить меня по собственному желанию. То есть сначала я, как положено, попросил о личной аудиенции и, получив на следующий день отказ, решил воспользоваться эпистолярным жанром. Нужно сказать, что наше общение с начальницей сразу же после приснопамятного вечера стало исключительно виртуальным. Она присылала мне очередное задание, а я в зависимости от ситуации либо докладывал о выполнении, либо подробно объяснял, почему данная миссия невыполнима. Причём в обоих случаях в ответном послании получал по шее. На этот раз ответ пришёл ровно через десять минут. Мисс Митчелл явно не ожидала такого исхода. Похоже, согласно её крестьянской логике, я должен был валяться в ногах и умолять о повторном приглашении в гости. Ну что же, как говорится, у советских собственная гордость…
В отделе кадров Наталья Тумасова смотрела на моё заявление, как несчастный чиновник на краснокожую паспортину в знаменитом стихотворении Маяковского. В её умной корпоративной голове никак не укладывалось, как человек в здравом уме может захотеть уйти с директорской позиции в
– Лёш, а может, давай я положу эту бумажку вот сюда, в ящичек. А дня через два, когда страсти поутихнут, мы с тобой всё спокойненько обсудим? – Я определённо портил ей всю статистику.
– Нет, Наташ, давай сделаем по-другому: ты сейчас поставишь на этой бумажке свою красивую подпись и дашь ей законный ход.
– Уверена, Рустам расстроится – он был о тебе очень высокого мнения.
– Ну, это когда было…
Прикольно всё-таки, что Наташа, как и большинство членов нашего директорского ордена, когда аргументов уже не остаётся, обязательно вспоминает волшебное имя.
Сотрудницы отдела кадров, все поголовно в прошлом знатные фритюрщицы и грильщицы, демонстративно уткнулись в свои мониторы, боясь даже щёлкнуть мышью, дабы не упустить что-нибудь из эпохального разговора.
– Ну, и куда ты уходишь? – Тумасова явно первый раз в своей блестящей многолетней карьере сталкивалась с несогласованным увольнением сотрудника её уровня.
– А никуда. Отдохну, почищу мозги, подумаю о смысле жизни…
Решив, что дальнейший разговор может уйти в совсем уж непредсказуемое русло, Наталья вытащила из стола длиннющий бегунок и перешла к процедурной части.
А ведь и впрямь, кто знает, какую крамолу я могу себе позволить, будучи уже почти отрезанным ломтём. И ещё, глядя на шуршащую формулярами Тумасову, я чётко понял, что больше директоров со стороны компания набирать не будет уже никогда: потенциальным внешним соискателям явно не повезло…
Мне вдруг вспомнился бородатый анекдот про двух кадровиков – старого и молодого. Молодой говорит: «Представляешь, мне удалось нарыть сто резюме на одну позицию! Прекрасные кандидаты, с отличным опытом. Только не знаю, за сколько времени мы сможем со всеми встретиться: видишь, какая пачка!» А старый берёт, делит эту пачку на две части и отправляет одну в шрёдер со словами: «А зачем нам невезучие?»
Весть о моём уходе, хотя мы с Тумасовой договорились о ней неделю молчать, расползлась по офисному муравейнику в течение часа.
Глаза Червочкина зажглись тусклым шакальим огнём: этот красавчик наверняка опять надеется присесть в освобождающееся тёплое кресло. Хотя, кто знает, – не исключено, что умение правильно лизнуть, вкупе с кухонным прошлым, в этот раз поможет парню подняться. Не зря же писал когда-то Владимир Ильич, что любую кухарку можно научить управлять государством…
А вообще, коллеги реагировали весьма разнообразно. Кто-то, как вчера ещё лебезившая Садальская, стал шарахаться от меня как от прокажённого. Кто-то сочувствовал. Кто-то поздравлял и желал удачи на новом поприще. А кто-то и явно завидовал.
Я сидел в полупустом вечернем офисе и, как птичка пёрышки, чистил свои старые файлы, когда на плечо мне легла чья-то увесистая рука.
– Ну, и как себя ощущаешь, дембель? – в энкавэдэшных глазах Шнайдера впервые читалось что-то действительно человеческое.
– Если честно, Виталий, классно. Даже не ожидал. А в мысли так вообще приходит что-то типа гармонии.
– Понятное дело. И скажу тебе, батенька, по секрету – завидую я тебе белой завистью!
– Да ладно. С чего это вдруг? У тебя же всё в шоколаде: и вице-президентом вон стал, и кетчуп в жилах – гуще не бывает. Да и по большому счёту, если уж кто в нашей уважаемой компании и находится на своём месте, так это ты.
– Мудила ты, Лёша. Если бы ты знал, как я ненавижу эту помойку! – Виталий снял очки, и я вдруг увидел перед собой не суперуспешного карьериста и воплощённую американскую мечту, а до смерти уставшего, преждевременно лысеющего парня.
– Понимаешь, какая петрушка. Природа у меня, что ли, такая: если за что-то берусь, то делаю это реально хорошо, – продолжал Шнайдер. – Меня так отец воспитал. Причём вне зависимости от того, за что берусь. И когда моей работой было покупать самое дешёвое дерьмо, которое потом превратится в шикарные сэндвичи на ресторанной кухне, я это делал по высшему разряду.
– С удовольствием подтверждаю! – вклинился я в поток Виталиных эмоций.
– То же самое происходит и теперь, когда моя работа – топтать подрядчиков и давать на лапу местным князькам за открытие каждого нового ресторана. Другой вопрос, насколько мне эта работа нравится. А нравится она мне, дорогой мой бывший коллега, всё меньше и меньше.
– Это почему же? Неужели, душу Великого Инквизитора стала разъедать жалость к невинно убиенным поставщикам и подрядчикам? Ты осторожней с этим делом, Виталик, а то ведь и мальчики кровавые сниться начнут…
– Знаешь, за что я тебя, ехидну, люблю? Вот именно за это твоё умение всё опошлить!
– О, это сколько угодно – всегда обращайтесь! Мне теперь, гражданин начальник, бояться нечего: срок отмотал, через две недели откинусь…
– А людям, видишь ли, свойственно думать, что если кто-то хорошо работает, то он эту работу просто не может не обожать, – гнул свою нудноватую линию Виталий.
– Ну, людям, как известно, свойственно ошибаться.
– Верно. И скажу тебе откровенно, я свою работу уже просто-таки ненавижу. Всю эту жуткую ложь вокруг. Этот бесконечный трёп о нашей вкусной и здоровой пище. Вечные басни об отечественном сырье. Тупую пропаганду нашей дружной командной работы. А главное, эту великую, чуть ли не бескорыстную, любовь корпорации к простым гамбургероедам по всему миру. Знаешь, это, конечно, смешно, но я иногда чувствую себя бегущим над пропастью во лжи… Как у Сэлинджера, только в нашем корпоративном варианте…
– Слушай, Виталий, ты извини, но если бы я видел в этом хоть какой-то смысл, я бы обязательно решил, что ты сейчас выступаешь в роли засланного казачка. Уж больно, знаешь, дико слышать из уст самого Шнайдера такие откровенно диссидентские речи.
– Ага, выполняю личное и особо секретное поручение самого президента – вернуть отступника в лоно или уничтожить. Вот в чём ты прав, так это в том, что смысла в подобной акции было бы меньше нуля.
– Ну хорошо, допустим, под личиной пламенного борца и любимого асса фюрера скрывается ярый ненавистник режима. – Я глянул на довольно жалкую в данный момент физиономию Шнайдера и с трудом удержался от неуместного смеха. – Но если тут всё настолько погано и беспросветно – что же ты тогда не уйдёшь?! Тебя же, такого заслуженного и многоопытного, на рынке с руками оторвут.
– Ну оторвать, может, и оторвут. Только, перефразируя народную классику, бить-то будут не по резюме, а по морде. Вот скажи ты мне, чему я за все эти годы научился? Давай по порядку. Гнобить партнёров – раз. Незаметно сливать рюмку в горшок с пальмой на корпоративной попойке – два. Мастерски прикрывать собственную задницу – три. Только кому это на хрен нужно за пределами нашего зоопарка?
– Ну, в общем, да, опыт уникальный, но боюсь, не самый востребованный. И какие же у тебя планы? Оттачивать выше перечисленное мастерство до седых волос? Или основать подпольный фронт несогласных?