Николай Леонов – Сам себе приговор (страница 60)

Потом он набрал номер телефона Елены Алексеевны и спросил у нее, подали ли они с Галиной заявление о пропаже Светланы и Сони, как он им и советовал. Та ответила, что заявление, хотя и неохотно, у них приняли и талон о его принятии выдали. Причем приняли заявление только после того, как она сослалась на Гурова, сказав, что это он поручил им пойти и подать такое заявление. Ей велели принести фотографию дочери и внучки и поинтересовались, почему муж Светланы сам не написал такое же заявление. Мол, положено, чтобы в таких случаях заявление подавал именно отец ребенка. Причем по месту прописки и никак иначе.

– Все это глупости, – недовольно нахмурился Гуров. – Заявление обязаны принимать в любом из отделений отдела внутренних дел и от любого родственника или знакомого пропавшего человека. Я сейчас попробую встретиться с Эдуардом Никитовичем и поговорю с ним и на эту тему в том числе, – ответил женщине Лев Иванович. – То, что заявление у вас приняли, – это хорошо. Иначе я не мог бы официально начать поиски вашей дочери и внучки. Фамилию дежурного, который принимал от вас заявление, не помните?

– Кажется, Жданов, – после небольшой паузы ответила Коваль.

– Хорошо, я заеду в отделение вашего района и сам узнаю все, что нужно. А к вам, Елена Алексеевна, у меня просьба. Обзвоните с Галиной всех подруг Светланы, телефоны которых вы знаете, и спросите у них, где может находиться ваша дочь.

– Хорошо, но у нас с Галей не так и много контактов Светиных друзей. Разве что ее подруга из школы или еще одна девочка, с которой она училась на филологическом, – несколько растерянно ответила на просьбу Льва Ивановича Коваль. – Кстати, у Светы была своя страница во «ВКонтакте», можно, наверное, оттуда узнать, с кем она общалась и кто мог бы знать, где она, – неожиданно вспомнила Елена Алексеевна.

– Да, конечно, мы узнаем. Я уже думал на эту тему. Да и вы с Галиной тоже можете посмотреть, кто у нее в друзьях, и написать им от своего имени вопрос о нахождении Светланы. Вместе мы быстрее о ней что-нибудь да узнаем. Так что до связи. Будем держать друг друга в курсе. Звоните мне, если узнаете что-то новое, – распрощался с женщиной Гуров.

Он не стал ей говорить, что послал к Галине Чижова. Если нужно, то младшая дочка сама ей все потом расскажет. Перед Гуровым встала дилемма, куда ему сначала поехать: к Тарасову, чтобы поговорить с ним по поводу его жены, или в отделение, в котором Коваль подавали заявление. Немного подумав и определившись с маршрутом, Лев Иванович все-таки решил сначала созвониться с тренером и узнать у того, где он сейчас и может ли встретиться.

Тарасов долго не отзывался на звонок, но Гуров звонил ему настойчиво, и тот в конце концов ответил с большим раздражением в голосе:

– Ну что вам еще от меня нужно? Я ведь уже вам сказал, что убитая – не моя жена, и вам это подтвердили и ее мать, и сестра.

– Вы с ними сегодня уже разговаривали?

– Да, Елена Алексеевна позвонила мне сразу после опознания и стала приставать ко мне со всякими вопросами по поводу того, где Светлана и Соня. Тоже мне, детектив нашлась. Сказала, что они с Галиной собираются написать заявление об исчезновении Светы и Сони. Спрашивается зачем?

– Но разве они не пропали? – насторожился Гуров.

Ему очень не понравился последний вопрос Тарасова. Это был исключительно риторический вопрос – можно было сказать и так. Так отец, от которого жена увезла ребенка, чтобы его воспитывал чужой мужчина, не отвечает. Пускай даже он был равнодушен к Соне и не любил жену, но его мужское самолюбие было задето таким поступком со стороны когда-то любимой женщины. По мнению Гурова, мужчина должен был отреагировать как-то по-другому. Рассердиться, возмутиться, расстроиться, но никак не говорить об этом инциденте равнодушно. Тарасова отчего-то больше волновало то, что теща интересуется у него судьбой дочери и внучки, чем сам факт того, что его жена предпочла ему другого мужчину.

– Я считаю, что нет – они не пропали, – резко ответил на вопрос Гурова Тарасов. – Светлане пришла в голову бредовая идея, что ей будет лучше жить с другим мужиком, чем со мной. И она решила попробовать. Это ее дело. Она забрала дочь? Это тоже право матери. Мне все равно никто Соню не отдаст, даже если я подам в суд. Я вам об этом уже говорил.

– Говорили, – припомнил предыдущий разговор с тренером Лев Иванович.

– Так что же еще? Перебесится баба, поймет, что ей с другим не малина, и вернется. Никуда не денется. На развод же она почему-то не подала, – резонно заметил Эдуард Никитович. – Значит, пути отхода себе все-таки оставила.

– То есть вы думаете, что она именно по этой причине не подала на развод, чтобы в случае чего вернуться к вам?

– Да, я так думаю. А почему же еще?

– Эдуард Никитович, я бы хотел с вами встретиться и не по телефону задать несколько вопросов. Могу ли я сейчас подъехать? Вы дома или на работе?

– Я дома, но через полтора часа уезжаю. – Голос Тарасова снова зазвучал нервно и отрывисто. Но нервничал он, скорее всего, из-за просьбы Гурова встретиться с ним, чем из-за самой причины встречи. – Не понимаю, что вы от меня хотите?

– Давайте, я подъеду и объясню, что я от вас хочу, – спокойным тоном, стараясь не выдавать своих истинных чувств к этому хамоватому человеку, ответил Лев Иванович.

Пока Гуров ехал до дома Тарасова, он все время размышлял, стараясь найти в ответах тренера хоть какую-то подсказку или намек на то, что тот причастен к исчезновению Светланы и Сони, но не находил. Да, Эдуард Никитович был равнодушен к своей жене и дочери. Возможно, что у Тарасова была любовница или даже много непостоянных связей с женщинами, но слишком уж он был спокоен и уверен, что его жена рано или поздно вернется к нему. Человек, который убил, не может спокойно и даже равнодушно говорить о своей жертве.

Гуров это прекрасно знал, ему об этом говорил его многолетний опыт сыщика. Даже больные на всю голову маньяки-убийцы будут говорить об убитых ими людях с какой-то особой интонацией в голосе – кто-то с презрением, кто-то с вожделением, а кто-то с ненавистью. Все зависит от отношения убийцы к жертве. Но никак не равнодушно. Убийство редко кого оставляет равнодушным. Если к кому-то относишься безразлично, то и убивать его не станешь. Просто позволишь ему уйти из своей жизни – и все. А если так случилось, что убил кого-то в порыве гнева, или ревности, или находясь в состоянии аффекта, то потом, позже, когда это состояние пройдет, все равно возвращаются какие-то другие, особые, присущие только убийце чувства. Страх разоблачения, например.

Тарасов же, насколько видел Гуров, был последовательно спокоен в своей оценке побега жены. А если и отвечал на чужие вопросы об инциденте несколько раздражительным тоном, то только оттого, что не желал, чтобы кто-то вмешивался в его личную жизнь. Да и на асоциального маньяка, который легко, без излишних эмоций может убить и женщину, и ребенка, он никак не тянул.

Гурову же теперь было важно понять, почему Светлана поступила именно так, а не иначе. Почему она не подала на развод и сбежала с дочерью не открыто, а тайком – в тот момент, когда ее муж был на выездных соревнованиях. Что послужило причиной побега, если таковой побег имел место? И вообще, убежала ли она к кому-то другому, а не просто куда глаза глядят, только бы не находиться рядом с мужем?

Эти и другие вопросы относительно причастности Тарасова к исчезновению Светланы и Сони крутились в голове Гурова круг за кругом и мешали ему сосредоточиться на чем-то другом. Он чувствовал – ответь он на эти вопросы, и все встанет на свои места – он быстро найдет и саму Светлану, и ее дочку. Если они, конечно же, живы.

Глава 16

Тарасова в его квартире Лев Иванович застал не одного, дверь ему открыла молодая высокая девушка, одетая в куртку и кепочку. Гурову не очень хотелось знать, кем она приходилась тренеру, но наблюдательный взгляд сыщика по особым жестам, словам и взглядам, которыми обменивался с девицей Тарасов, сразу определил ее статус временной (очередной?) пассии Эдуарда Никитовича.

– Регина, передай девочкам, что на тренировку я могу немного опоздать, так что начинайте без меня. И скажи Петровичу, пусть посмотрит ногу Алины, что-то начала хромать на последней тренировке, – Тарасов явно говорил это, чтобы показать Гурову, насколько он озабочен своим статусом тренера сборной и заботой о здоровье спортсменок.

Девушка, прошмыгнув мимо Льва Ивановича и негромко бросив на ходу непонятно кому короткое «пока», сбежала вниз по лестнице.

– Проходите, – пригласил Тарасов и без лишних церемоний направился в гостиную, предоставив Гурову самому решать, раздеваться ему или входить в верхней одежде.

Лев Иванович решил все-таки раздеться и на какое-то время задержался в прихожей, а когда вошел, то увидел, что Тарасов спешно прибирает с журнального столика бутылку вина и два бокала. Спрятав все в бар, он повернулся к Гурову и повторил вопрос, который он уже задавал по телефону:

– Что вы от меня хотите?

– Хочу поговорить с вами о вашей жене, – просто и без обиняков ответил Лев Иванович. – Раз уж вы в курсе, что мать и сестра Светланы подали заявление о пропаже…

При этих словах Гурова Тарасов презрительно фыркнул, прервав речь оперативника. Лев Иванович посмотрел на него серьезным и даже осуждающим взглядом и закончил мысль: