Николай Леонов – Кровавый вечер у продюсера (страница 5)

Не возникало никаких сомнений, что его владельцу нравилось ставить визитеров в положение застывших перед Тадж-Махалом с открытыми ртами туристов. Чтобы они сразу чувствовали себя в имении, как в музее под открытым небом, этакой рублевской Флоренции. Как говорил в таких случаях Крячко, Кремль отдыхает.

– Пора выходить? – нехотя спросил Гуров у жены.

– Да, – ответила та, доставая из бардачка пахнущее лавандой приглашение на крафтовой бумаге. На оборотной стороне была напечатана схема поместья, оформленная в стиле карты мародеров из книг Джоан Роулинг. – Нам отвели коттедж «Розмарин». – Мария указала на правый конец гостевой улочки. – Рядом с «Лавандой», за которым начинается лес.

Оказавшись внутри, Гуровы окунулись в атмосферу традиционной Голландии. По светло-синим обоям плыли белые кораблики. На темном столе подбоченилась бело-синяя керамическая ваза с желтыми тюльпанами. Те же цветы сплетались в узор на изразцах сделанного под старину камина. Над ним висело состаренное зеркало в стиле ар-деко. Пока Мария, как зачарованная, замерла, увидев себя в его таинственных переливах, Гуров обнаружил в небольшой кухне с кладкой «под кирпич» и массивной шоколадной мебелью маленькую деревянную дверь с полукруглой голубой фрамугой, ведущую в небольшой внутренний двор.

Здесь, в окружении клумб в виде голландских башмачков с роскошными белыми петуниями, стояла маленькая скамья и крутилась декоративная ветряная мельница, над которой, как над домиком Мальвины, порхали бабочки.

– Наверное, Моника отказалась от роли, потому что должна была носить на съемочной площадке эти жуткие башмаки, – хмыкнул, открывая дверь, Гуров.

– Это вряд ли. – Кто-то рядом издевательски фыркнул. – Все женщины в окружении Григория Гузенко, как школьную сменку, должны таскать с собой дорогущие малайские черевички от «Jimmy Choo». Ожидать на его орбите чего-то иного – это как взойти на орбиту телеканала «Fox» времен сексиста Роджера Айлза и надеяться избежать скафандра в виде платья-футляра, корректирующего белья и каблуков выше безвременно почивших башен-близнецов.

На заднем дворике соседнего коттеджа курила сигару и пила знаменитый коктейль Джеймса Бонда «Веспер» спортивная блондинка в нежно-розовом льняном платье с акварельным цветочным принтом и поясом с пряжкой, украшенной стразами, от «Zimmermann». Ее узкие ступни смотрелись еще изящнее в туфлях из прозрачного пластика и металлизированной телячьей кожи с двойным бантом из бусин и кристаллов на высокой шпильке от «Double Bow». Крупноватые, но изящные черты лица казались привлекательнее из-за подчеркнутых густой дымкой теней серо-голубых глаз и широких темных бровей. В улыбке блондинки было что-то издевательски циничное, едкое, дерзкое, словно сопровождаемая ей ирония давно перестала быть защитной реакцией и превратилась в глумливую маску темного шута Джокера, пропитанную горечью, как слепленное детсадовцем из цветной бумаги строительным клеем ПВА папье-маше.

Она решительно шагнула к сыщику, протянув руку:

– Ника Шахматова. Буду играть в грядущем «Легком дыхании» одну из узниц концлагеря. У меня роль второго плана, но есть и бонусы – крепкий смертельный эпизод. Сценарные доктора, – она понизила голос, – едят свой хлеб с маслом не зря.

– Лев Гуров, – просто ответил тот.

– Ого! Мистер Мария. – Она улыбнулась, и Гуров подумал, что именно с такой интонацией Мэрилин Монро издевательски называла терпевшего истерики жены Лоренса Оливье мистером Ли. – Тогда смертельные эпизоды больше по вашей части. Вы же по совместительству сыщик, упрятавший за решетку детскую писательницу Любовь Озеркину. – Ника подняла бокал с «Веспером» и потрясла цедрой лимона в напитке. – Я брала у этой стервы интервью для канала «Карусель», когда работала там лет пять назад. Старая ханжа утверждала, что страсть и откровенность развращают детей, а честь нужно беречь смолоду, как у Пушкина, и бла-бла-бла. При этом сама жадно пялилась на нашего младшего продюсера, сопливого стажера со старших курсов журфака МГУ. – Блондинка презрительно сцепила зубы. – Милый мальчик, кстати. – Она помолчала. – Мне пришлось беседовать с Озеркиной в костюме одного из ее чокнутых персонажей – белки Маси. – Ника скорчила рожицу, сморщив нос и укусив зубами нижнюю губу. – О каком воспитании психически здорового подрастающего поколения мы с такими писателями говорим?

Гуров понимающе кивнул.

– Хотя… – Ника задумчиво посмотрела вдаль. Гуров видел такой взгляд у женщин, которые многие годы боялись мужчин так, что даже спали с ножом под подушкой или полностью одетые, вплоть до кроссовок. – Они все извращенцы. Взять того же Эдуарда Успенского, да?

Она вновь замолчала и, казалось, вышла из задумчивости, только когда Гуров спросил:

– Пока приехали только мы?

– Ну да. Хотя уже должны быть заполнены все коттеджи. Зато со сборами на ужин можно не торопиться. – Ника сжала кулак и указала оттопыренным большим пальцем в глубь коттеджа. Раскрытый шкаф-купе в нише был полон платьев от-кутюр. – Не знаю, как вы. – Она полулегла на шезлонг перед своим домом и похлопала рукой рядом с собой, приглашая Гурова присоединиться. Он остался стоять, хотя, оценив красоту актрисы, представлял, сколько мужчин бы ринулись к ее ложу с рабской готовностью цирковой собаки. – Занимаю себя, чем могу! Читаю последний расхваленный критиками «The New York Times» роман. – Шахматова указала глазами на книгу на скамейке. – «Эвви Дрейк все начинает сначала». Видит Бог: лучше бы она этого не делала! Но книга помогает скоротать время до того, как разыграется драма.

Казалось, холодность Гурова ее позабавила. Красавицы любят вызов.

– А разве к съемкам приступают уже сегодня? – Лев удивленно поднял бровь. – Я думал, драма разыграется позже.

– Драма разыграется, когда хозяин коттеджа «Табак» обнаружит пропажу, – рассмеялась девушка. – В каждом коттедже оставлен тематический подарок в соответствии с его названием. У вас – набор ароматических масел?

Гуров кивнул.

– Как и у меня. Буду пахнуть лавандой всю оставшуюся жизнь. – Она сделала кислую мину. – А эти дары судьбы я подрезала в конце «улицы».

– Кому они предназначены?

– Уже мне. А вообще – американскому режиссеру Джошу Коэну. – Ника хмыкнула. – Джош снимает мейнстрим. Я здесь благодаря ему. То ли увидел меня в последнем блокбастере, где я изображала русскую Лару Крофт. То ли оценил мою белку на канале «Карусель».

Гурову нравилась ее самоирония. Красивые женщины редко не относятся к себе слишком серьезно.

– Считаете, он фанат с детства?

– Ну, про его детство никто не знает. Пресса называет его самым загадочным мастером Голливуда. Он был женат на дочери Анны Кристины Радзивилл, но даже она написала в мемуарах, что толком не знала его. – Ника пустила колечко дыма. – Зачем вообще писать мемуары в тридцать пять лет?

– Радзивилл? – Сыщик пытался вспомнить, откуда знал это имя.

– Ли Радзивилл, урожденная Бувье, – сестра Жаклин Кеннеди-Онассис и королева американской богемы. Ее дочь Анна Кристина стала режиссером и продюсером, а внучка – посредственной актрисой. Правда, со знаменитыми широко посаженными глазами своего клана. Говорят, Джош Коэн выбрал ее с не меньшим прагматизмом, чем Аристотель Джеки когда-то. Как престижную вещь и тоннель к связям.

– Впервые слышу, чтобы приезд прагматичного человека вызывал драму, – заметил Гуров.

– Может быть, виной сплетни, – Ника загадочно улыбнулась, – которые распустил Гузенко ради пиара фильма.

– Как изобретательно!

– Милый! Тебе пора переодеваться! – раздалось из голландской гостиной коттеджа «Розмарин». Мария вдоволь налюбовалась прекрасным отражением в зеркале, и ей не терпелось продемонстрировать свое великолепие другим.

Поняв, что разговор окончен, Шахматова направилась к двери в свой домик. Изнутри пахнуло лавандой.

– Добро пожаловать в наш серпентарий! И до встречи на приветственном фуршете для ранних гостей.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

Как только на пороге появилась Мария, его мысли возвратились к предстоящему веселью. Будто танцуя чарльстон, жена согнула и выпрямила колени, повернув узкие ступни внутрь и наружу, отчего раскрылись золотые складки ее розовой юбки.

– Чем сегодня потчуют под холмом? – нарочито бодро спросил Гуров.

Мария взяла приглашение со стола с букетом тюльпанов:

– Подают бранч с лососевым стейком. Лепешками, печеными на костре. Перлотто. И турецкий десерт с тыквой.

– Перлотто? – Гуров поднял бровь. – Серьезно?

– Такая божественная перловка будет посильнее бланманже. – Жена подмигнула. – Ты уж поверь.

– Я уже готов смириться с кучерявыми блюдами. Но у меня все равно не сочетаются перловка и туфли от «Dior», – проворчал Гуров.

– Не «Dior», милый, – промяукала Мария, выставив ножку, на которой вместо дорожных золотистых кед красовались бежевые кожаные мюли с перламутровым декором, – а «Jimmy Choo». Как тебя уже просветили.

Гуров улыбнулся. Жена давала понять, что прислушивалась к его разговору с другой женщиной. Ее ревность всегда проявлялась в таких замечаниях вскользь, полунамеках.

– Самое приятное в той беседе для меня, как для человека служивого, дорогая, было узнать, что наконец-то ввели обмундирование и для актрис…