Николай Курочкин – Поколение (страница 84)

Больше всего нравились Машеньке родственники курсантов местного летного училища. Они приезжали на несколько дней, и для невезучих в течение следующего дня Машенька или тетя Лида обычно находила место. А пока, расстегнув кофты, коротали они ночь в Машенькиной теплой комнатушке и рассказывали ей, рассказывали до утра о дороге, о своих сыновьях, и даже о том, из какой шерсти и какими петлями лучше всего связать свитер или кофту.

— А я бы ни за что в летчики не пошла! — искренне признавалась Машенька.

— А и спорить бесполезно с ним! — с удовольствием рассказывала ей мать какого-нибудь курсанта.

Разговор велся обычно неторопливо, и тлело, тлело в Машеньке тихое незаметное беспокойство за незнакомого отчаянного курсанта, который скоро станет летчиком.

— Как глянешь на небо, — говорила она, — высота во какая, а самолет ни к чему не прицеплен…

Да и не беспокойство в ней было. Просто действительно ведь: как глянешь в небо…

А за окном в это время — ночь. И часы — шурх, шурх, а потом пружины начинают стонать, и выплывает в комнату неожиданно сильный медный голос: бу-умм… Машенька поворачивается к женщине, а потом спрашивает:

— А почему из такой дали и именно в наш город?

— А это в справочнике каком-то он вычитал, — охотно объяснила ей женщина.

— Чудо… в наш город… — Машенька теперь уже действительно удивляется, почему курсант аж из Вологды приехал за тысячу километров учиться именно в Млинск.

— Я и сама иногда… как подумаешь! — восклицает женщина.

А часы — шурх, шурх…

— Чудно… — Машенька глядит на женщину и вдруг ни с того ни с сего начинает рассказывать про то, какие в Млинске есть кинотеатры, какие магазины, про то, как ездила она поступать в Москву в художественное училище. Ни одна живая душа в городе не знает, куда она ездила поступать (кроме Светки, конечно), а матерям она всегда рассказывает.

— Нет, — говорит она, — я не отступлюсь, я на следующий год опять поеду! И потом я поняла, что дура я набитая. Я же думала, — чистосердечно выкладывает она, — нарисовала похоже, да и все. А там, я как поговорила с ребятами, и оказалось, что столько еще про рисунок знать надо! И потом, столько есть художников, про которых я даже не слышала! Вот вы, например, знаете старые какие-то картины? Нет, мне даже стыдно это вам разъяснять, потому что действительно, живешь, думаешь, что все так просто. А если чего-то недопоймешь, то, думаешь, ладно, мол, меня это не касается! А все это ерунда, потому что вот мы, например, сидим, про что-то думаем, а это совсем другое, чем если бы нас просто взять да и нарисовать…

Как правило, собеседницы ее оказывались просто ласковыми, мало понимающими ее объяснения женщинами. Но однажды сидела у нее гостья, которая что-то, как оказалось, понимала. Когда она, выслушав Машеньку, заговорила, то Машенька чуть со стыда не сгорела.

— Да это я вам простыми словами! — начала вдруг оправдываться она. — Я знаю ведь, что все это не так… То есть так… Но тут гораздо сложнее!..

Женщина улыбнулась, взяла Машеньку за руку, а потом не утерпела, спросила:

— Тебе сколько лет?

— Семнадцать…

— Ну вот, видишь, как все хорошо, — сказала женщина. — А о том, что мало знаешь, что студии приличном в городе не было, что выставочного зала нет, не расстраивайся. До тех пор, пока ты вот так волнуешься, понимать очень многое научишься сама, я правду говорю… Так что не стесняйся сама себя. И потом, когда просто говоришь то, что знаешь, это одно, а когда разоткровенничаешься, то это совсем другое, поняла?

Машенька боялась глаза поднять.

— Я ж в училище свои работы возила, — бормотала она. — Там понравилось…

А сказав все это, она почувствовала себя еще более глупо. И женщина это поняла, и на лице ее, до этого все-таки немножко замкнутом, строгом, вдруг задрожала в полную силу открывшаяся улыбка.

— Господи! — воскликнула она. — Какая же ты, в самом деле!..

И Машенька совсем растерялась, хотя, как выяснилось, женщина эта, наоборот, очень и очень ею восхищается. Но все равно Машенька уже сама была про себя убеждена, что глупенькая.

Как-то от этой новой Машенькиной знакомой из Москвы пришла на гостиницу посылка с книгами, красками, кистями и альбомами. В письме было сообщено, что если Машенька в чем нуждается, то пусть не стесняется, и когда в Москву приедет, то пусть зайдет к ней; в городе, особенно незнакомом, это ей будет приятно. И потом, не исключена возможность, что ей сумеют помочь и при поступлении. «Это совсем не так трудно, как тебе кажется, милая девочка. Чтобы время ты не теряла зря, поищи в библиотеке книги, которые я тебе назвала в списке», — так заканчивалось письмо. Машенька тут же показала и письмо и всю посылку Светке.

— А я тебе что говорила? — сказала Светка. — Теперь-то ты обязательно поступишь! Может быть, она именно из этого училища, ведь обещает же помочь!

— Ой, да я даже не знаю… — Машенька спрятала письмо. — Ну, может быть, это все напрасное…

— Как это напрасное? — изумилась Светка.

— Да там, ты бы видела, какие поступают…

— Да какие же им еще нужны? Дура ты, если сомневаешься!

— Сомневаюсь, — Машенька чуть не заплакала, так сладко и так тревожно было ей говорить о сомнении. А в чем ей сомневаться, она и сама толком не могла сказать. Просто бог знает как оно у нее все дальше сложится. И не известно, будет она учиться, или это ей, Машеньке, вовсе не нужно…

— Ну ты же ей показывала свое что-нибудь, а? — спросила Светка.

— Показывала, — притихшим голосом соврала Машенька и жалобно посмотрела в глаза подружке.

— Ну, тогда и говорить нечего, — заключила та, — уж если я чего-то не понимаю, то эта твоя знакомая, — Светка кивнула на толстый альбом, — эта твоя знакомая понимает побольше нас.

Машенька погрустнела, она и соврала-то Светке лишь потому, что стыдно было вспомнить обстоятельства знакомства с женщиной.

— Знаешь, — сказала Машенька, — я не заеду к ней… Сначала поступлю… Потом проучусь годик… Потом… Ну, ты скажи, кто я такая есть, чтобы людям другим на глаза являться, а? Да таких, как я, тысячи!

— Я тебя не понимаю! — Светка развела руками. — Я не понимаю, чего ты этим сказать хочешь?..

— А что тут понимать…

— Ой, ну до чего ж ты странная… ненормальная, честное слово…

— Знаешь, Светочка, — Машенька говорила сипло, почти шепотом и так ей гораздо легче было казаться спокойной, — вот ты сейчас думаешь, что я просто сама не знаю, чего хочу…

— Что ты! Что ты! Да и не думала я так никогда!

— Думаешь, что не знаю, чего хочу, — упрямо повторила Машенька. — И всем так кажется, потому что… потому что… А на самом-то деле все не так!

Светка ничего не ответила. Она только взглянула на Машеньку вдруг с необычайно откровенным восхищением, и Машенька далее уже совсем запуталась в своих мыслях, но пока она бессвязно говорила, на душе у нее стало спокойно и ясно, — так ясно, что и говорить уже было не про что, разве о чем-нибудь совсем постороннем. И потом — ждать еще почти год следующих экзаменов.

3

Машенька всматривается в лицо нового посетителя, а тот все не торопится идти к ее окошечку, смотрит по сторонам. У него темные, крупные, но мягко очерченные губы, глаза круглые, с темным блеском, окруженные вспухшими и густыми линиями морщин. Выражение лица его показалось Машеньке знакомым. Скорее всего он похож на какого-нибудь артиста… Да, именно на артиста. У всех ведь артистов особенные лица! Кого бы они ни играли, а свет зажигается в зале после окончания сеанса — оборачиваешься, глядишь по сторонам, видишь уже не таких, уже обыкновенных людей…

— Уж не артист ли это? — вглядывается в лицо посетителя Машенька.

Ей очень хотелось, чтобы приезжий был артист. И если бы он сейчас взял чемодан и ушел вместе со своим товарищем, то не вынесла бы она образовавшейся в гостинице пустоты и скуки…

Наконец он вытащил из кармана бумажник и — совсем так, как это показывают в кино, — взглянул на ее окошечко.

— Девушка, — сказал он Машеньке с той самой вежливой интонацией, которой, хоть умри, не научишься. — Нам, пожалуйста, комнату на двоих.

— Комнату? — переспросила Машенька, даже не слыша свой голос.

— Да, комнату, — сказал он.

— Но ведь… — Машенька растерялась, потому что он потом и еще раз повторил: — «Комнату» — повторил с обезоруживающей уверенностью в естественности своей просьбы.

— Но ведь вы, наверно, не заказывали… — словно оправдываясь, заговорила Машенька.

— А что, разве у вас тут в гостинице народу полно? — спросил он, только приподняв брови, а интонацию своего вполсилы звучащего голоса не меняя.

— Осенью у нас всегда… и потом у нас тут завод строится, так что живут многие…

— И все подряд номера заняты?

— Только если забронированные, то, может быть…

— Понятно… А который час? Та-ак, поздновато… Ладно, я, пожалуй, попробую сначала с вашим директором договориться… Есть у него телефон? — он сунул руку в окошечко и придвинул к себе телефонный аппарат.

— Директор же спит… — испуганно прошептала Машенька.

— Продиктуйте, — сказал он и, приложив трубку к уху, выпрямился.

Машенька продиктовала. Поплыли по гостинице длинные, тревожащие гудки. Он прислушался к гудкам, словно лишь для того, чтобы подчинить и их звучание собственному уверенному спокойствию. Потом кивнул Машеньке:

— Спасибо.

И тут же гудки прервались.

— Здравствуйте, — сказал он в трубку. — Из гостиницы вас беспокою. Нет номеров, да. Нет-нет, вы не поняли, я не бронировал, надеялся, что у вас… Да, да… Ну, мне, честно говоря, просто не хочется делать сто звонков, завтра вам позвонят, все как положено будет. Откуда позвонят? А вы сами нам подскажите. Откуда хотите, оттуда и позвонят. Да… Из Москвы… Завтра, завтра все вам объяснят, а я вашей сотруднице передаю трубку… — Он поморщился, а на Машеньку взглянул как бы дружески даже, — возьмите, девушка, трубку…