Николай Курочкин – Поколение (страница 86)

— Я ничего пока брать не буду. Пусть сам он ругается теперь, если пустил в шестой номер, их же не вытуришь оттуда! Я, милая, знаю, как это бывает. Уж так просят, чтоб хоть на ночь одну, а потом не вытуришь!

— Нет, теть Лид, это не такие…

— Да у тебя, ты не обижайся только, всегда не такие! Так что не удивляй.

— Вы только не забудьте, — смутившись от слов Лидии Григорьевны, сказала Машенька. — Отметьте их хотя бы за одну ночь.

— Ладно, теперь не беспокойся, отдежурила, да и иди отдыхай.

— Ага…

— Книжки все таскаешь?

— Да я и не читала почти… — опять засмущалась Машенька.

— А я ничего, выучивайся. Вижу ведь, что у нас не задержишься.

На улице сыро, пасмурно. Машенька секунду постояла на крылечке, чтобы вдохнуть поглубже холодного утреннего воздуха и прогнать усталость после проведенной без сна ночи. Затем не спеша побрела домой.

Одна только центральная улица в городе была покрыта асфальтом, и, благо машин в Млинске мало, люди ходят здесь не по раскисшим от дождя тропкам у палисадников, а прямо по дороге. Дома здесь в основном одноэтажные, но — добротные, толстостенные, из кирпича. Сто лет назад они здесь построены, и маленькие их окошечки словно зажмурились, устав глядеть на белый свет.

В один ряд с жилыми домами стоят магазины. Они почти все размещаются в старых зданиях. И вывески на них висят огромные, отчего кажутся магазины игрушечными.

Глядя на вывески, на знакомые приземистые домики, на ворон, которые, кружась, словно темные, набухшие под дождем листья, опускались на асфальт, а затем, снова взмывали вверх и уносились бог весть куда, Машенька вспомнила, что совсем недавно, этой ночью ей так захотелось уехать. А зачем уезжать? Зачем?

Она пыталась представить ту жизнь, которая только что казалась такой заманчивой, такой привлекательной, и не могла. И уютно ей было от вида знакомой, исхоженной вдоль и поперек улицы. Боже мой, да здесь ноги сами ее несут к дому, нигде у нее больше не будет так спокойно на душе, как здесь: а дома она под одеяло теплое заберется, книжку раскроет, да так вот, с книжкою в руках, и уснет… А к обеду проснется. Увидит огромный куст столетника на подоконнике. Чудесный цветок — живой, полный сока, а совсем неподвижный. И Машенька будет лежать и смотреть на негнучие, утыканные колючками листья столетника. Тюлевые занавески — голубые, словно стеклянные, будут процеживать в комнату легкий, незаметно струящийся свет…

Никогда она ни столетника, ни занавесок не замечала, а вот в Москве более всего припоминался ей неподвижный зеленый куст на окне да занавески. По улицам в Москве она ходила, как по лесу. Глядела по сторонам, ничего не могла запомнить. И более всего было интересно не глядеть, а думать о том, что вот она идет по широченной полной народу улице. А суете вокруг конца нет, ничем суета не заканчивается, нет у суеты никакой видимой цели… Как-то, перейдя через подземный переход, Машенька присела на бордюр. Ноги ныли от усталости. Мчались, мчались по улице машины. Гул стоял — монотонный, незаметный, но тяжкий. Слушала она этот гул, и казалось, что ничего в ней уже не осталось от прежней Машеньки, только ноги ныли. И захотелось хоть на секундочку опомниться. Она торопливо свернула с центральной улицы в один переулочек, затем в другой. Но и переулочки эти делали неслышным ее сердце. И не верилось, что есть на земле уголок, где неподвижно и тихо стоит столетник и где утренний голубой воздух просвечивает сквозь занавески.

К концу своего пребывания в Москве Машенька совсем истосковалась. Но это не значит, что она готова была навсегда уехать домой. Просто ей надо было хотя бы секунду дома побывать, чтобы только убедиться, что Млинск ей не приснился, что когда она вспомнит Светке: «Ой, Светочка, какой же город, Москва!» — то Светка не выпучит на нее глаза, а скажет: «А ты думала!» — «Ага, Светочка, как бывает, в грузовике едешь по дороге абы какой — ни секундочки нет, чтобы опомниться…»

Измучившись одиночеством своим в таком большом городе, Машенька бросалась к кому-нибудь навстречу, спрашивала:

— Который час? Скажите, пожалуйста!

Взглянув на часы, ей отвечали и шли дальше, подчиняясь не известному ей смыслу толчеи на тротуарах, в автобусах, в метро… Она всем уступала дорогу. Но все равно на нее натыкались, а наткнувшись, все равно не замечали.

— Который час? — спрашивала она почти в беспамятстве.

Вместе с ней собиралась поступать в училище такая же, как она, впечатлительная и поэтому быстро измучившаяся, быстро потерявшая чувство реальности девчушка. Однажды она подошла к Машеньке и сказала:

— Тут я одно место нашла, поняла? Ну, можно посидеть по-человечески, поняла? Давай сходим! А то за тыщу километров, — поняла? — приехали, а не посидим по-человечески.

Машенька пошла.

— Кафе, поняла? — пояснила ей новая подружка.

— Ага… — кивнула Машенька, и в сознании ее пронеслись где-то вычитанные или услышанные слова: «Они сидели в кафе».

5

Когда Машенька пришла с работы, дома никого не было. На столе она нашла записку, в которой мать сообщала, что должна Машенька обязательно съесть на завтрак. Но, как всегда, обошлась она чаем с кусочком рисовой запеканки.

Затем Машенька решительно распахнула огромный, загородивший собою половину прихожей фанерный шкаф, достала оттуда свою давно начатую, успевшую просохнуть, но так и не законченную работу.

Это был незамысловатый пейзажик. Когда-то так весело она его начала и так золотились здесь краски! А теперь вот глядела на эти краски словно бы совсем пустыми глазами и не могла придумать повод для того, чтобы вернуть себе прежнее настроение. И чудилось, что совсем глупая должна получиться картина. Но и жаль было, очень жаль было оставлять ее недописанной. Просто, видимо, сегодня не надо было ее доставать. Пустыми глазами глянуть — все равно что навсегда испортить…

Машенька спрятала холст обратно в шкаф, ушла к себе в комнату. Долго не могла уснуть, а книжку взять, чтобы почитать, было лень. Потом все-таки незаметно уснула. И почему-то именно во сне всплыла вдруг тревога: как же могла не зарегистрировать жильцов из шестого номера! «Да ерунда все это, — будто бы успокаивает ее сам директор. — Не видишь разве, что они не какие-нибудь шоферюги или снабженцы!» — «Главное ведь, не вытуришь их потом», — вздыхает о своем Лидия Григорьевна. И Машенька не знает, что делать. Хотя, как выяснилось, все зависит именно от нее, от ее решения. Мужчина, которого она в эту ночь в гостинице на раскладушку уложила, сминает в руках мокрую от дождя шапку, кивает Машеньке: «Ты молодец, я чувствую, что ты все равно молодец. И пейзажик, который у тебя не получился, не выбрасывай, пригодится он, я сам буду все время на него смотреть». Неизвестно, как попал этот пейзажик в руки директору. «Надо наконец разобраться. Сейчас мы все выясним!» — говорит директор и идет по сверкающему линолеумом коридору в шестой номер, стучит в дверь. Дверь распахивается, видит Машенька парня с открытым, как на плакате, лицом. Он смотрит куда-то в свое, мимо Машеньки. И мужчина с матово-темными губами тоже здесь, говорит он: «Мы будем здесь жить», — и именно потому, что он так уверенно сказал это, Машенька с ним соглашается. «Ради бога, живите столько, сколько вам потребуется!» — и ей страшно, что не поверят, — заподозрят ее в иной, тайно хранимой мысли. «Тут все вот в это уперлось…» — поясняет директор причины Машенькиного замешательства и показывает на пейзажик. Темные губы чуть шевельнулись, но ничего не вымолвили. «Да вот же, сюда глядите!» — обиженно умоляет Машенька и отнимает картину у директора, сама пытается ее показать. «Я ж тебе говорю, плюнь ты на все!» — просит ее Лидия Григорьевна и чуть не плачет. «Мешаете вы нам жить в хорошем номере!» — вдруг осердились темные, с матовым отливом, будто вырезанные из линолеума губы. Машенька готова от стыда сквозь землю провалиться, но не уходит она, ждет, что вот сейчас какое-то пока невнятное чувство ее все же наберется сил, и, может быть, вспыхнет яркий, ослепительный огонь, и засверкает все вокруг, затрепещет в пронзительном ясном и чистом сиянии, а потом сияние это, подобное легкой волне, подымет Машеньку, и станет ей понятно, отчего глядел парень с открытым, словно на плакате, лицом сквозь нее, как сквозь стекло — просто он думал о чем-то своем! «Просто он думал о чем-то своем!» — скажет она Лидии Григорьевне. И всем будет легко. Особенно Лидия Григорьевна будет рада, что все так получилось. Так будет она рада, так рада… Но никак не наступает это мгновение. На лице у Лидии Григорьевны уже отчетливо различима радость, осталось только вспыхнуть огню, чтобы эта ее радость ожила и засияла… И раскаивается Машенька, что пожелала такого мгновения. А вдруг оно никогда не наступит? Куда же Лидии Григорьевне потом девать свою обозначившуюся было, но так и оставшуюся бесполезной улыбку? «О чем ты, Машенька, мечтаешь, то и сбудется у тебя», — говорит Лидия Григорьевна, пока еще ни о чем не подозревая…

Не было конца этому сну. Машенька уже проснулась, а беспокойное чувство не покидало ее. И она не вставала, тихо лежала с закрытыми глазами, покорно слушая свою непонятную тревогу.

А на улице, оказывается, распогодилось. Солнечный луч, пробившийся сквозь щелку между занавесками, косо устремился к полу.