Николай Курочкин – Поколение (страница 22)

Вот так всегда. Стоит подумать о женщине, и она тут же появится, но совсем не та, о которой думаешь.

Женщина принесла почту и ушла.

Среди газет Белов заметил письмо с непривычным адресом — «Последние известия».

В их отдел обычно не писали. Любая ошибка в информации сразу же фиксировалась бдительными радиослушателями, и на следующее утро телефон работал с перегрузкой.

Письмо было от Колокольцева Н. Ф., пенсионера. Он писал:

«Дорогие товарищи! Всегда слушаю областные новости с большим вниманием и удовольствием. Вы делаете благородное дело, и хочется сказать вам за это большое спасибо».

«Ну, Колокольцев, — думал Павел, — какой же ты молодчина, Н. Ф. Поддержал в трудную минуту. Покажу это письмо главному, вот оно — общественное мнение. Написано пером — не вырубишь топором!»

«Особенно пристально слежу я за сельскохозяйственными сообщениями. Тридцатого марта вы передали, что земледельцы колхоза «Рассвет» на неделю раньше прошлогоднего приступили к высадке рассады томатов в грунт. Эта неделя у вас повторяется из года в год. Я тут подсчитал, и получилось, что лет десять назад высадку рассады колхозники начинали в январе. Вам это не кажется странным?»

Белов чертыхнулся. Кажется, товарищ Колокольцев Н. Ф., и спасибо вам за оплеуху. Радио — великое изобретение, но до смешного здесь тоже один шаг. Ткачиха выполнила пятилетку за три года, а по ее заявке взяли да и исполнили в концерте песню «Не спеши». Нет, на радио скучать не приходится.

— Шеф, о чем задумался? — Белов и забыл, что у него есть помощник.

— На-ка вот, тут тебя благодарят за служебное рвение. — Он протянул Валиеву письмо, а сам стал разбирать запасы — информации, не вошедшие в прошлые выпуски. Чего здесь только не было? И миллионы тонн сверхплановых грузов, перевезенных железнодорожниками с начала года, и новый сорт арбузов, суливший невиданные урожаи, и даже Знак качества для черной икры, как будто в природе есть еще другая черная икра, недостойная пока Знака качества. Здесь были десятки фамилий и цифр, названий предприятий и колхозов, фактов и прогнозов. Из всего этого Белову предстояло собрать крепкое и привлекательное информационное здание, чтобы все было подогнано, чтобы не было видно швов и каждый прохожий останавливался бы перед ним и думал: «Умеют ведь делать, черти!»

— Ну что, — как из-за стены, глухо сказал Валиев, — я ему сейчас ответ сочиню. Умыл он нас.

День был как день — не лучше и не хуже любого другого. Пожалуй, лишь чаще обычного, будто бы невзначай, появлялся Белову на глаза Кременчук, инженер звукозаписи, и, не удержавшись, спросил после обеда, не намечается ли здесь какого-нибудь события по случаю ухода Павла Степановича в очередной отпуск. Павел Степанович обещал подумать.

В четыре часа Белов получил отпускные и персональную двадцатку от Александра Ивановича — для поддержания пошатнувшегося здоровья. Утром Белов улетел в Адлер.

2

Он решил обосноваться в Гагре. В гостинице «Гагрипш» ему сказали: «Нет, не было и не будет». Тогда он пошел бродить по улицам и обнаружил массу предложений сдать комнату. Он не стал выбирать, просто зашел во двор типового двухэтажного дома с садом и зеленой лужайкой и спросил хозяина. Им оказался среднего роста сухопарый человек с веселыми, даже озорными глазами и волосами, которые обычно называют иссиня-черными.

— Вы сдаете комнату? — Перед этим Белов поздоровался.

— Почему нет? Сдаем, конечно.

— Мне на пару недель.

— Да хоть на пару месяцев, хоть на пару лет. Живи, дорогой, на здоровье. Я — Хачапуридзе Василь Петрович.

— У вас отличный дом.

— Э, здесь у всех такие. Располагайся, дорогой. Потом вино пить будем. Царица Тамара оставила. Для тебя, дорогой, самый лучший бурдюк, самый лучший вино, дорогой! Пойдем! — И потянул Белова вниз по ступенькам в подвал.

— Василь Петрович, — сказал Белов, — мне врачи воздержаться советовали. Мои лучшие друзья — солнце, воздух и вода.

— Э, какое нехорошее слово говоришь… Чего у тебя?

— Да эта, — сморщился Белов, — как ее… падучая!

— Почему?

— А я откуда знаю! Как много выпью, так падаю.

— Царицу Тамару обидишь, — расстроился Хачапуридзе.

— А если я чуть-чуть выпью, она не обидится?

— Чуть-чуть не обидится! — сказал Хачапуридзе и поднес к крану литровую кружку. Кран он закрыл тогда, когда вино полилось через край.

— Пополам, — предложил Белов.

— А это кто пить будет? — Хачапуридзе показал на бочки.

— У меня падучая, — напомнил Белов.

— Э, башку не морочь! Мальчишка! В армии был?

— Был.

— Если старшина говорит: «Пей!» — тоже отказываться будешь?

— Я что-то не помню, чтобы в армии такие приказы отдавали. Тем более старшина Сорока наш… Пополам, Василь Петрович, за ваше гостеприимство.

— Давай! — сдался Хачапуридзе. — Упрямый ты, как…

— …ишак, — добавил Белов и сам же рассмеялся.

— Зачем такое слово говоришь? Как мой дядюшка Манучар — вот ты какой упрямый.

— Я исправлюсь, — пообещал Белов. — Какие мои годы…

Комната, в которую Хачапуридзе привел его, была, видимо, в этом доме-гостинице номером люкс. Светлая, просторная, она не страдала избытком мебели. Собственно, мебели здесь вообще не было, если не считать раскладушки. Зато из окна, смотревшего прямо на море, открывался удивительный вид: сквозь листья орехового дерева, доходившего как раз до второго этажа, то тут, то там проглядывали бирюзовые полосы, отвоеванные взглядом у неба и моря.

Он решил пойти на пляж. Курортников было мало, сезон уже был на исходе, но природа сыграла злую шутку с любителями летних отпусков — три с половиной месяца на побережье лили дожди, и только в конце сентября разъяснилось, стало солнечно и тепло, однако насладиться этим могли уже немногие.

Он поплыл под водой, выныривая, чтобы сделать глубокий вдох и снова исчезнуть. Когда подводное плавание ему надоело, он лег на спину и увидел, что до берега добрых триста метров. Там, позади, необъятной зеленой стеной стоял лес, и на его фоне все прибрежные строения казались игрушечными.

Белов чуть не запел от удовольствия. Какое-то щемящее душу чувство, настоянное на безотчетной радости, легкой грусти и на чем-то еще, словами не обозначенном, неслышно проникло в него и… Короче, ему было хорошо лежать на воде, ни о чем не думать и просто любоваться природой. И солнце расщедрилось по такому случаю — оно не жарило, а едва касалось лучами тела. Он поплыл к берегу.

Хачапуридзе возился на участке. Он снял рубаху, перевязал голову светлой косынкой и был похож на каторжника из фильма о бесправии народов Центральной Америки.

— Василь Петрович! — окликнул его Белов.

— Э, — удивился тот. — Ты чего так скоро?

— Хватит для первого раза. Давайте, я поковыряюсь. — И, взяв лопату, легонько надавил на нее.

— Динамитом не пробовали? — спросил он, вытирая пот после первого рядка.

— А ты не спеши, дорогой, не спеши! — сказал Хачапуридзе.

Белов с час ковырялся на участке. Вскопав наконец-то огород, он сел под деревом отдохнуть.

Прибежала животина, похожая на дворняжку, устроилась рядом с хозяином и уставилась на Белова.

— Как ее звать?

— Собачка ее звать.

— Оригинальное имя. Главное, хорошо запоминается.

— Э, зачем шутишь? Она у меня раненая была. Ее медведь лапой погладил.

— Так у вас здесь и медведи?

— У нас здесь и тигры, и барсы, и даже снежный человек есть…

— Где… снежный человек?

— Там, в хижине… Я тебя с ним познакомлю… А теперь поднимайся! В лучший ресторан пойдем.

— Нет, Василь Петрович, спасибо! Устал я что-то. Завалюсь под чинарой и приму минут по пятьсот на каждый глаз.

Хачапуридзе покачал головой и сказал что-то по-абхазски — отрывисто, с бульканием. Белов понял, что его репутация самостоятельного мужчины несколько пошатнулась из-за отказа идти в ресторан, и виновато пожал плечами. Хачапуридзе захохотал и обнял его, увесисто хлопнув по спине. Мир между ними был восстановлен.

3

Ночью Белова разбудил дождь, но не шум его, а капля, попавшая в переносицу. «Ну вот, — подумал он, — позагорал. Жди теперь у моря погоды…» Дотянулся до часов. Было начало шестого. Взял со стола пачку сигарет, повертел в руках и положил на место. Курить натощак он не мог. Закурил после того, как съел два яблока и кисть винограда. Окно было открыто, со двора тянуло холодом, и пришлось достать из чемодана свитер.