Николай Курочкин – Поколение (страница 124)
«О-о! Темнобородый мужик приветствует нас по-английски! Наверное, шкипер», — подумал комендант.
Слушая рассказ шкипера о том, что привело лодью к крепости, комендант не в силах был сладить со своими бровями. Они сами ползли вверх — так изумлен был комендант услышанным:
— Вы и ваша команда заслуживаете высшей похвалы.
При этом он скорбно покосился на лежавшего на палубе, прикрытого куском парусины Липата.
Комендант, глядя под ноги, раздумывал, как бы отказаться от этих внезапно свалившихся на него хлопот, связанных с приемом пленных. Но понял, что отвертеться от союзнических обязанностей не удастся, и велел нарезать веревок для наручников.
Кормщик развел руками: нечем ни нарезать, ни нарубить.
Это еще больше удивило коменданта. Голыми руками взять восьмерых вооруженных военных!
Нож нашелся у бывшего рыбака Стурсена. Передавая его Герасимову, солдат похлопал его по плечу, сказал, что помнит его, видел не однажды в Вардё.
Быстро нарезали веревок. Солдаты стали по обе стороны входа в поварню с ружьями на изготовку. Развязали канаты, отбросили вымбовку, распахнули дверь. Англичанам велели выходить по одному, без оружия. Матросы, притихшие, обросшие, вылезали, сутулясь, на свет божий, несмело озирались, сильно щурясь после полутьмы. Ефрем с Иваном быстро связывали им руки. Пленных столкали к борту и, приставив к ним часовых, отправились открывать казенку.
Офицер вышел не сразу. Только после того, как его дважды окликнули, он, стараясь сохранять достоинство, неторопливо поднялся по трапу, переступил порожек капа. Герасимов заметил, что офицер заметно осунулся, как-то почернел даже.
Англичанин огляделся, увидел шанец, солдат-датчан и поскучнел. Он вздохнул, отстегнул шпагу, снял с пояса кортик, глянул искоса на Герасимова, протянул ему и тихо произнес:
— Я проиграл.
Офицеру тоже связали руки.
Герасимов шагнул в дверь своей казенки, бросил трофеи на сундук, к валявшемуся там британскому флагу. Оглядевшись, он позвал Климку, сунул ему в руки баул.
— Сослужи последнюю службу начальнику аглицкому, — устало проговорил он. — Отдай ему, чужого нам не надобно.
Матвей снял со стены план Лондона и устья Темзы, присовокупил их к трофеям. В казенку вошел, пригнувшись под притолокой, комендант, спросил, надо ли документально оформлять передачу пленных. Герасимов подумал, достал из поставца склянку чернил и перо, положил на стол лист бумаги:
— Пиши. Все как есть. А то поди докажи потом.
Когда с бумагой было закончено, англичан препроводили в шлюпку. Туда же покидали ружья, вынесенные из поварни.
Комендант повернулся к Герасимову, взял под козырек и полез через борт в шлюпку, бормоча:
— Удивительные здесь дела!..
ЭПИЛОГ
Минуло двенадцать лет.
В кабинете капитан-командора архангельского адмиралтейства сидели за узким по-морскому столом двое: сам капитан-командор и прибывший из Петербурга с задачей подготовки очередной гидрографической экспедиции к Новой Земле капитан-лейтенант корпуса морских гидрографов Федор Петрович Литке.
Они уже обсудили ряд важных вопросов, касающихся снаряжения экспедиционного судна — брига «Новая Земля».
— Еще писал я к вам с просьбою о приискании кормщика опытного, знакомого с Новою Землею, дабы пригласить его проводником, — напомнил Литке капитан-командору.
— Исполнили, — наклонил голову капитан-командор.
Он пододвинул к себе шкатулку резной кости, извлек сложенный вдвое листок бумаги, раскрыв, пробежал глазами.
— Можем рекомендовать нескольких. Но прежде всех — кормщика из Колы Матвея Герасимова.
— Чем же взял он среди прочих? — поинтересовался Литке.
— Всю жизнь промышлял у Новой Земли, весьма искусен в вождении судов поморских, — рассказывал капитан-командор. — К тому ж рассудителен, а вместе с тем решителен, отважен. Кстати, кавалер Георгиевского ордена.
— Вот как? — слегка удивился Литке. — В чем же столь гораздо отличился кормщик?
Капитан-командор улыбнулся:
— В десятом году, плененный на захваченной английским фрегатом лодье, сумел не только вызволиться с командою, но и восьмерых британцев, героев Трафальгара, во главе с офицером полонил и привёз в датский гарнизон, в Вардё.
— Ай да кормщик! — восхищенно воскликнул капитан-лейтенант. Помолчав, он задумчиво произнес:
— Подобные Отчизне верные, бесстрашные сыны — гордость, гордость наша! Что ж, — вставая, сказал Литке, — не могу с сиею кандидатурой не согласиться.
Ярослав Шипов
СЧЕТ
Брату было шесть, сестре — двенадцать. В конце лета их вывезли из Москвы.
Вокзал, ночь, затемнение. Крики, плач. Холодные, неотапливаемые — чтобы не было искр над крышей — вагоны. Ни матрацев, ни одеял. На нижних полках самая мелкота валетом по двое, на верхних — старшие по одному. Наглухо зашторены окна, но свет все равно не зажигают — фонари только у проводников.
Полустанки, разъезды, станции. На станциях — кипяток. Воспитатели заваривают в бидонах чай — морковный, фруктовый, выдают сухие пайки. Семафоры, водокачки, стрелки, тупики, мосты, у мостов охрана, зенитки.
Далекая заволжская станция, колонна крытых брезентом грузовиков, разбитый проселок, лужи, грязь. Лес, убранные поля, среди полей — деревеньки. Снова лес, лес, лес. Наконец двухэтажное здание бывшего дома отдыха.
Среди ночи подъем — «тревога». Директор интерната — лихой, веселый мужчина в морской фуражке, летчицкой куртке, с кобурой на боку — выстраивает в коридоре старших, сообщает, что в районе кладбища высадился вражеский парашютист, которого надо обезвредить, и приказывает: «Вперед! Стране нужны только сильные люди!»
Гонит их на погост, заставляет ползать между крестами, потом дает отбой. Одних благодарит «за смелость и мужество», другим выносит взыскания «за малодушие». Тревоги отныне следуют через ночь, по ночам же устраиваются пионерские сборы и заседания совета дружины.
Однажды на легковой машине прибывает начальство — гражданское и военное. Осматривают противопожарный инвентарь, заглядывают в продовольственную кладовку, дровяной сарай, проверяют документы у взрослых, и, к всеобщей неожиданности, интернат оказывается без директора.
— Это недоразумение, — успокаивает он растерявшихся подчиненных, — кое-каких записей не хватает.
— На фронте добавят, — мрачно шутит военный в протягивает руку: — Оружие…
Директор расстегивает кобуру, передает револьвер и стыдливо опускает глаза: «Ненастоящий».
За неимением выбора новым руководителем назначается доставленный из ближайшей деревни бывший конюх.
— Титов? Иван Валерианович? — спрашивает военный, разглядывая конюхову справку.
— В точности, так, Аверьяныч я.
— Действуйте.
С тем и уехали.
Первым делом воспитательницы робко поинтересовались, как часто будут теперь устраиваться тревоги. Аверьяныч, не успевший еще, кажется, осознать, что сталось, обвел всех рассеянным взглядом и тихо сказал: «Пошто зря ребятишек мучить? Да и покойников гневить грешно…»
Собрали во дворе детей, представили им нового директора.
— Вот что, — проговорил он, когда толпа, обсудив случившееся событие, попритихла. Откашлялся и повторил: — Вот что… Война, по всему видать, к зиме не кончится, стало быть, про дрова думать надо, про харчи. Запасов ваших… наших то есть надолго не хватит. Так что, хорошие вы мои, жизнь у нас с вами пойдет такая: которые еще совсем малые — не ученики, — тех за ворота не выпускать, не дай бог потеряются. Остальные — и вы, гражданки учителки, тож, извиняйте, конечно, — разделимся на бригады, работать будем: дрова заготовлять, грибы, ягоды…
— Урра-ааа! — закричали дети.
— Поголовье сохранить надобно, — сказал еще он, но этих слов никто уже не услышал.
«Здорово-то как! — подумала сестра. — Жаль, что война скоро кончится». Предыдущим вечером она по просьбе старухи нянечки читала вслух письмо из Ленинграда. Письмо было июльское, читанное не единожды, старуха знала его наизусть и, одобрительно кивая, повторяла шепотом: «Дедушка ваш задерживается… по причине военных действий… дороги закрыты… временно, до октября… от Коли весточки нет… Алеша уехал… учиться на танкиста… Маруся». «Маруся — это невестка моя, — объясняла старуха, — Алеша — внучек, Коля — сынок, он моряк у меня, в плавании, а дедушко, вишь, попроведать внучека поехал, всего на неделю-то и собирался, да вот — по причине, до октября».
Шел сентябрь.
Аверьяныч спешил. Грибов запасли быстро: насолили, насушили, должны были вот-вот управиться и с ягодой: клюквой, брусникой. С дровами дело обстояло куда худо: работники годились лишь чтоб собирать хворост. Конечно, начальство обещало прислать на несколько дней пару-тройку леспромхозовских вальщиков, но Аверьяныч, как всякий бывалый человек, следовал принципу: «На бога надейся, а сам не плошай». Когда они смогут выбраться, лесорубы-то, да и достанет ли им времени заготовить дров на всю зиму — как-никак плита и четыре печки… Каждое утро, затемно еще, уходил Аверьяныч в лес, валил тонкомерные сухостоины, обрубал сучья, а хлысты выволакивал на просеку, с тем чтобы вывезти их потом на санях. Пока топили остатками прежних запасов.
Дни становились короткими, темными, снег шел, дождь моросил. Детей теперь не выпускали из дома. Болезни начались. Карантин отделил первый этаж от второго, и сестра, жившая со старшими на втором этаже, скопив косточек от компота, заворачивала их в бумажный фунтик и опускала на нитке к форточке первого этажа — брату, гостинец.