Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 7)

— Ну-ка повернись, повернись.

Клим старался держаться лжестрельцу изуродованной половиной лица. Теперь пришлось повернуться. Тот хмыкнул:

— Эк тебя изрисовали! И жив остался. Постой, постой... И тебя, видать, драли крепко! За дело?

— По молодости лет. За девку, — врал Клим, а про себя думал: «Хорошо трава высокая, а то бы ожоги заметил!» Стрельцу понравился ответ.

— Видать, хватом был. — В это время лодочник принёс одежду, Клима. Сверху лежала раскрытая заплечная сума. — Это весь твой достаток?

— И то люди добрые дали. Благодарю Бога, что жив остался.

— Моли, моли Бога. Он всемилостив, — молвил стрелец наставительно и отъехал. Клим принялся одеваться. Краем глаза заметил, что этот страшный стрелец сказал что-то десятнику. Тот сразу развернул коня. Произошла какая-то заминка. Клим понял по-своему: «Узнал!» Дух захватило. Но десятник стал приближаться к нему один. Наклонился и протянул золотой:

— Держи. За храбрость тебе. — Так всё произошло неожиданно, что Клим растерялся. Десятник засмеялся: — Обалдел, да!

— Благодарствую, десятник! Скажи, за кого Богу молиться?

Десятник, помедлив, ответил, разворачивая коня:

— Ставь свечи Иоанну Предтече.

...Лицедейство окончено. Стрельцы с посвистом ускакали. Лодки отошли, на них грянула ладная песня. Курганов истово перекрестился на восходящее солнце:

— Слава тебе, Господи! Миновало! Васятка! Ступай в камыши, вызывай.

Клим подошёл и негромко спросил его:

— Ты узнал, кто этот ряженый стрельцом, с бородкой клинышком?

— Узнал. А ты видел его раньше?

— Приходилось. Почему же ты ряженому десятнику кланялся, а не ему?

— Вспомнил кое-что. На моего земляка, он во дворец поставлял товары, так же вот навалились скоморохи. А он в одном из них узнал государя и поклонился ему в ноги. Так били моего знакомца до полусмерти — как он посмел подумать, что государь скоморошничает! А нам нужно возблагодарить Господа, что обошлось без крови. Вот только кошельков лишились. Струги починим, товар подмок — просушим. А с красным товаром в камышах переждали. Вон они...

К вечеру минули Мытищинский волок, ночевали на берегу реки Клязьмы. Ни в этот день, ни на следующий никто их не нагонял. Значит, государь не один день веселился.

Дальше без помех шли по течению, Клязьма быстро становилась многоводной, собирая множество лесных притоков.

Клим смотрел на берега, покрытые лесом, на селения и тихо радовался своим воспоминаниям. На этот раз он ничего не рассказывал своим спутникам. Вот от хвори лечил, как мог, и всегда удачно, даже сам удивлялся на свои способности.

9

В тот день до села Собинки не дотянули, остановились ночевать верстах в десяти. Клим, отдохнув часа два, ещё до зорьки ушёл от купца и ранним утром подошёл к селу. Прямо у околицы стоял пастух с предлинным кнутом и бабы. Обсуждали — можно ли выгонять скот, если на траве иней. Решили, что нельзя, и стали расходиться. Клим остановил старушку около ворот и попросил вынести напиться. Старушка впустила его на двор, принесла кружку парного молока и кусок хлеба:

— Ешь на здоровье, болезный. В избу не зову — народу у нас полно, только встают.

Клим с благодарностью принял приношение и, усевшись на поленницу, принялся есть. Старушка, придерживая подбородок, горестно смотрела на него, потом решилась спросить:

— Сам-то откуда?

— Издалека, сестричка. С Белого озера. Вот у Владимира святым угодникам поклонюсь и по первопутку буду к дому пробираться.

— Жена, дети ждут?

— Нет. Бобыль аз. — Чтобы предупредить поток других вопросов, спросил сам: — Тут в ваших местах бывал. Боярыня, как и прежде, жалует нашего брата?

— Принимает и теперь. Вас она жалует, а вот нас не дюже. Такая...

— Помню, боярышня тут была отменной доброты. Небось замуж вышла?

— Какой замуж! Христова невеста она. В Суздале, в монастыре.

— Да ты что! И давно?

— Порядком. Почитай, лет шесть уже. Мужик мой ещё жив был.

— И сейчас там?

— Там, в Девичьем. Прошлое лето мой старшой туда нашего боярина с боярыней возил. Видались с ней.

Клим ушам не верил! Возможно, старуха что-то напутала? Принялся уточнять:

— Она всё время в том монастыре?

— А куда ж ей деться?! Говорят, будто схиму носила.

— Схиму?! Вон дела-то какие! Нарекли-то её как?

— По-чудному как-то... Дай Бог памяти... Тарифа, кажись.

— Может, Тавифа?

— Во, во, правильно, Тавифой. — Дальше старуха принялась задавать свои вопросы: где изрубили, почему не женат, кто родители. Клим терпеливо отвечал, потом, поблагодарив ещё раз старушку, ушёл.

Он узнал всё, что его интересовало, — Таисия в монастыре. Однако что это за схима? Шесть лет монашества? Тогда, два года назад, и Фёдор говорил, и теперь загадка. Он не решился расспрашивать других, по селу мог пойти слух — какой-то урод интересовался боярышней. Значит, нужно идти в Суздаль.

Клим вышел на берег Клязьмы, и вскоре его подобрали на струг Курганова.

10

В Суздале для приезжего люда постоялые дворы и гостиницы и в архиерейском подворье, и при монастырях. В слободе также мало кто не пускает к себе постояльцев, особенно в дни больших праздников. Вот и Клим поселился в слободе у бобыля Сороки, мужика неопределённого возраста с редкой бородой и мясистым фиолетовым носом.

Просторная изба Сороки — грошовая гостиница для нищих — кроме печи имела ещё широкие скамьи вдоль всех стен и небольшой стол в красном углу, где перед единственным тёмным ликом неизвестно какой иконы по праздникам горела лампада. В избе за постояльцами закреплялось постоянное место на скамье, за дополнительную плату можно было получить подстилку.

Хозяин, собрав ежедневную дань с гостей, забирался на печку. Туда и на полати он пускал особо почётных гостей. Сорока считался зажиточным мужиком, как-никак, а в месяц заработок не меньше полтины, тогда как на хлебе и квасе с луком можно прожить месяц на пятак, а если добавить кашицу с салом, то на гривенный. Несмотря на богатство, всё хозяйство Сороки помещалось в плетнёвых сенцах — это поленница дров да три снопа ржаной соломы, которая при большом стечении гостей расстилалась на полу.

Сорока дважды в день топил печь. В это время почётные постояльцы могли варить себе хлёбово. Клим тоже имел горшок, место на скамье и подстилку.

Клим в Суздале прежде всего посещал храмы, монастыри, только в Ризоположенский девичий монастырь ему проникнуть не удалось. Настоятельница мать Агния в страхе Божьем держала свою паству. Особенно ревностно помогала ей сестра Тавифа.

Затем Клим познакомился, а потом и подружился со знахаркой Серафимой, резвой старухой, любительницей бражки и мёда хмельного. Он вызвался ей помогать в лекарстве, льстил ей на каждом шагу. Бабка таяла, видела в нём послушного помощника и, самое главное, терпеливого слушателя. От неё он узнал подробности жизни в монастырях, всё, что интересовало его об инокине Тавифе, о её схиме и освобождении от схимы и многое другое. Иной раз Клим удивлялся своему многотерпению. Он не перебивал бабку даже тогда, когда она излагала подробности, от которых ему приходилось краснеть. Терпел потому, что не мог понять до конца историю многолетней схимы Тавифы и надеялся что-либо узнать новое из болтовни знахарки.

Вообще Клим всё больше и больше убеждался, что во многом изменился. Научился, например, со спокойной совестью говорить неправду, проще говоря, врать о себе и о своей жизни. Вначале успокаивал, что, мол, ложь во спасение. Теперь он не вмешивался в разговоры, хотя там другой раз говорили по незнанию или умышленно откровенную ересь. Или вот ещё — слушает Серафимину дикую мешанину из лжи и правды, да ещё поддакивает! Он понимал, что такое поведение как раз и называют житейской мудростью. Это соображение служило хотя и маленьким, но всё ж утешением.

А пока время шло. Клим без особой надобности задерживался в Суздале. Он теперь знал о Таисии, что она жива и здорова, монашка и замаливает грехи. И тем не менее не уходил, явно обманывая себя — то непогода, то мороз. А на самом деле он хотел последний раз взглянуть на Таисию, взглянуть и уйти. Такой случай был возможен на Рождество, тогда монастыри организовывали обеды для нищих. В женские монастыри на большие праздники пускали не только старух, но и стариков. Клим ждал Рождества. Но минул праздник, а увидеть Таисию не довелось. Говорили, что в Ризоположенском монастыре сильно захворала игуменья, отменили обед, а собравшихся нищих оделили денежками, чтоб молились о выздоровлении рабы Божьей Агнии.

Теперь нужно ждать Пасхи, нужно было зимовать здесь, в Суздале.

И вот тут на зимний мясоед произошло неприятное событие: Клим поссорился с нищим. По-видимому, его уродство вызывало сочувствие у богомольцев. Стоило ему остановиться на паперти, оперевшись на посох, как тут же к нему направлялись с приношениями либо сердобольные старушки, либо молодки, наполненные радостью жизни. А то подойдёт купчина, подаст сребреник и поинтересуется житьём-бытьём.

После одной воскресной обедни, до начала которой Клим уже получил подаяние от молящихся, он вернулся домой. Следом за ним вошёл нищий по прозвищу Типун. Это был мужик благочестивого вида. Ходил он с костылём — одна нога у него была на четверть короче другой. Он умел жутко закатывать глаза, а умилившись чем-нибудь, обливался обильными слезами. Клим раньше заметил, что другие нищие боялись его. Однажды он видел, как мальчишка, поводырь слепцов, что-то сделал не по его. Типун хотел ударить мальчишку, но тот попытался убежать. И тут произошло невероятное — Типун, поднял костыль, весь изогнулся и с удивительной ловкостью припустился за мальчишкой, догнал его и избил костылём. Вернулся, как обычно, умело пользуясь костылём, победно улыбаясь.