Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 63)

Вдоль боковых стен на высоте двух аршин — нары, под ними на каменном полу настил из досок. И там, и там — подстилка, соломенная труха, когда-то это была старновка, пахнущая хлебом. С каждой стороны определены места для трёх дюжин заключённых, постоянно валялись здесь пятьдесят—шестьдесят человек, избитых, обожжённых, потерявших надежду, медленно умирающих больных.

Впрочем, жили тут и неунывающие, прошедшие допросы с пристрастием, но признанные виновными в малой вине и сейчас ожидающие отправки на каторгу. Из них назначались дюжинники — начальные люди из заключённых, согласившись отбывать тюремный срок в тюремной прислуге.

Клим понимал, что где-то тут рядом и день и ночь идёт страшная работа: иногда доносятся нечеловеческие, звериные крики, приглушённые каменными стенами... Часто, очень часто гремела щеколда, скрипела отворяющаяся дверь, и вместе со светом и волной чистого воздуха входили стражники. Один с саблей обязательно останавливался в дверях, другие двое-трое втаскивали обмякшее тело, клали на пол, рядом бросали одежонку. Редко уходили пустыми, чаще захватывали кого-нибудь с собой. После их ухода дюжинные по номеру на руке определяли из какой дюжины несчастный и относили на место.

Вот опять звякнула щеколда, дверь нараспашку. Вошли пятеро, один с факелом, двое волокли дико орущего человека, бросили на пол, тот продолжал орать, извиваясь червяком. Один из стражников с силой ударил его ногой в грудь со словами: «Замолчь, скотина!» — и тот послушно замолк, вытянулся, перестав извиваться. Стражники назвали двоих из пятой дюжины. Одного дюжинники тут же подвели, а второй где-то прятался. Стражники стукнули дюжинника, и, посветив под нарами, принялись ловить ослушника. Бегали пригнувшись, прямо по еле живым арестантам, матерились, орали, а кто-то смеялся — всё-таки развлечение! Беглеца поймали, и дюжинники принялись избивать его, на этот раз стражники прекратили избиение... Факел унесли, дверь скрипнула, и темница наполнилась привычными звуками: стонали, тихо выли, плакали, но никто не молился...

Дюжинники отнесли только что принесённого на его собственное место, он ещё дышал.

Жизнь продолжалась! Вот опять звякнула щеколда, но теперь вошли служители, принесли шесть вёдер варёной репы и шесть лотков с ломтями хлеба. Вместе со служителями вошёл ещё арестант и сказал, что его направили в третью дюжину. Дюжинный хотел возразить, но служитель сказал, что на новенького порция добавлена. Вновь пришедший оказался также слугой князя Афанасия, и он тут же устроился рядом с Климом. Третий дюжинник для порядка заглянул на его номер на руке и протянул:

— М-м, ты тут давно, видать? Кличут как?

— Гераськой! С князем вместе привезли.

— И жив по сей день!

— Бог милостив!

Дюжинника третьей дюжины звали Зосимой. Он получил ведро и лоток, прошёл к своим подопечным и принялся делить ужин: выкладывал репу и хлеб на берестяные тарелки. Клим получил ещё горячую репу и кусок хлеба. Зосим сидел рядом и ел не торопясь свою порцию. В первой дюжине возник какой-то шум. Зосим заметил:

— Ух и шебутной народ в первой! И чего дюжинный с ними пестается!.. А вы у меня хорошая смена.

— И часто меняемся? — полюбопытствовал Клим.

— По-всякому бывает... Ты, лекарь, поешь сам, потом покорми этих вот. — Рядом лежали двое пластом, около них — берестяные тарелки с ужином. — Руки им повредили... Может, поможешь чем, в помощь любого бери.

Страждущих тут хватало! Так Клим вошёл в жизнь темницы.

18

Наступила ночь, для Клима первая в темнице. Он накормил изувеченных, как мог, успокоил их боль — менял мокрые тряпки на их воспалившихся суставах. Теперь они уснули, а он уснуть не мог. Подвал засыпал в мучениях: стонали, выли. Уснувшие вдруг вскакивали с диким рёвом — им приснились дневные мучения. В другом углу стоны прерывались страшной матерщиной, проклятиями и богомерзкой хулой... К своему ужасу, Клим почувствовал, что не в силах молиться! Он привычно повторил про себя слова молитвы, но обращение к Всевышнему успокоения не принесло...

И вдруг он увидел себя в страшной темноте преисподней! Он слышит стенания отовсюду — грешников режут, поджаривают, варят в котлах. Вопли истязаемых, пугающий рёв рогатых служителей сатаны. Вот служители кидаются к нему, рвут с него одежду, и душат, душат! Он хочет бежать, но не может. Они сдавали горло ему... Он просыпается... Темница храпит, стонет, рычит... А он, Клим, действительно задыхается! Обливается потом. В поисках свежей струи воздуха он высунулся из-под нар. Плошка тоже задыхалась — красный огонёк чадил чёрным дымом. А у дверей слышалась возня, приглушённая ругань, удары — туда сползались люди, которым невмоготу удушье, там шла дикая борьба за глоток свежего воздуха из щелей под дверью и вокруг неё.

Сделав над собой усилие, чтобы не ринуться к двери, Клим вернулся на своё место под нары и принялся старательно глубоко дышать...

Утром открыли дверь, ворвался живительный воздух, веселей засветился огонёк в плошке... Потом пришли стражники с факелами, вместе с дюжинниками проверили заключённых, двоих утащили — их жизненный путь оборвался. Может быть, они счастливее оставшихся?!

Принесли шайку свежей воды, сразу образовалась очередь жаждущих. На завтрак — круто варенный горох. Оказалось, здесь кормили дважды в день — утром и вечером.

Клима со товарищи не тревожили пять дней. Из слуг князя Афанасия наиболее активным оказался Гераська. Он всех расспрашивал, сам рассказывал о порядках здесь в темнице и пытошной.

— Держитесь меня, ребята. Со мной не пропадёшь! — заверил тот, а потом вопрос Левко: — Вы за Климом поехали, а как Влас к вам попал?

— По воле князя.

— А кто он?

— Ты его сам попытай.

Влас настороженно прислушивался, не отвечая Гераське, отходил. Гераська с вопросами к Климу. Тот ответил:

— Народная мудрость говорит — как тебя? — Герасим: много будешь знать — скоро состаришься. Левко правильно сказал, Власа сам спроси. А что обо мне хочешь знать, спрашивай.

— Клим, вот про тебя говорят, что ты воевода, а другие — будто лекарь. На деле кто ты?

— Ты всех подряд слушаешь? Так и решай сам. Ты, наверное, уже знаешь, чем занимался Клим, когда его взяли?

— Говорят, собирал травы.

— Так ты много видал воевод, кои рыли корешки и собирали травы?

— Не видел...

— Ну, вот тебе и ответ. Спрашивай ещё.

— Говорят... Говорят ты Изверга того...

— Погоди, Герасим. Ребята, вы слыхали? Так вот знайте: ежели ещё услышу от кого такое, крикну стражу: пусть она попытает, откуда разговоры идут! — У Левко потом спросил: — Не нравится мне любопытство Гераськи. А тебе?

— Так он сроду послухом и доглядчиком Фёдора Фёдорыча был, теперь у кого, не знаю.

— Ребят предупреди...

На пятый день первыми из подвала увели Клима и Левко. Поднявшись по лестнице, стража повела их через тот самый предбанник пытошной, где им выжигали номера, в избу без окон, с двух сторон от входа в которую возвышалось по дыбе. Перед ними кресло для вопрошающего и аналой. Посреди горн с непотухающим огнём и по лавкам набор пытошных орудий. У стены ещё одно кресло из чёрного дерева и свёрнутый ковёр — государь тут был частым гостем. Стражники тут же ушли, остались два ката в кожаных фартуках. Они поставили Клима и Левко перед одной из дыб. Движения катов неслышные, они молча только указывали.

Хотя в пытошной окон не было, воздух тут куда чище, чем в подвале: всю дрянь вытягивало в творило над горящим горном. Освещалась пытошная двумя плошками на стенах. Ждать пришлось недолго, послышались тяжёлые шаги, каты поспешно зажгли ещё с десяток плошек и встали рядом с Климом и Левко. Подобострастная стойка катов показала, что появилась птица высокого полёта. За ней следовал худющий писарь, тихо занявший место за аналоем. Судья стремительно подошёл и опустился в кресло, оправив полы чуйки, разгладил бороду и распорядился:

— Раздеть.

Каты оставили на допрашиваемых только исподнее.

— Ты лекарь? Где потерял око?

— В схватке с крымчаками в пятьдесят восьмом.

— Повернись... Ещё... А это? — Он указал на шрам на плече.

— Татарская стрела зацепила в пятьдесят втором.

Дьяк, усмехнувшись, показал на свежий шрам от сабли Изверга.

— Драчливый ты, видать, лекарь! А кошками за что драли?

— Не угодил начальным людям, господин дьяк.

— Да... Чем занимался у Аники?

— Лекарем был. При нужде опоясывался саблей.

— За что сюда попал? Кому не угодил?

— Вон ребята по приказу князя Вяземского взяли.

— Ладно. А тебя как звать?

— Левко Худой, слуга князя Афанасия.

— Тебя головой послал князь за ним? Ты этого раньше знал?

— Не знал.

— Так ты что, не того привёз?!

— Привёз, за кем посылали. Князь со мной дал дворянина Власа. Он в лицо знал Одноглаза.

— А какая вина на Одноглазе, знаешь?

— Влас говорил...

— Власа я сам спрошу. Князь, когда посылал, что приказал?

— Сказал: езжай в Соль Вычегодскую, привезёшь без шума Клима Одноглаза, коего тебе укажет дворянин Влас.

— С тобой ещё слуга был. Что ему поручил князь?

— Ничего. Дорофей был под моим началом.