Николай Кондратьев – Старший брат царя. Книги 3 и 4 (страница 62)

— Некуда мне бежать, Левко, здорово меченый аз. Ты вот меня силой везёшь, а ведь приказали б, добром приехал бы.

— Князю видней. — Проехали сколько-то, песни пропели, и Левко попросил: — По облику ты, Клим, многое повидал. Расскажи о себе, дорога короче станет.

Рассказ про Клима Безымова, воя и лекаря, длился десять дён пути. Уже в виду Москвы Левко подвёл итог:

— По твоему глаголу выходит — ты праведный человек. Так за что тебя взяли?

— Об этом ты вон Власа спроси, а я не ведаю.

— Я в лицо видел Клима, потому и послали меня. — Хмуро ответил Влас. Ни он, ни Клим об Изверге не упоминали. Встретились, мол, на постоялом дворе и запомнили друг друга.

Усадьба князя Вяземского на Земляном валу. Левко отпустил стражников раньше — их жилища в слободе. К воротам усадьбы подъехали уже в сумерках. Слуги удивились: за воротами тишина и ни огонька, даже собак не слышно. Долго стучали, появился незнакомый привратник. Левко назвал себя, пояснил, что, мол, отъезжали по велению князя. Сейчас вернулись сам-четыре. Привратник буркнул: «Подождите», отошёл. Вскоре открыл ворота, как только въехали, их окружили вооружённые стражники, стащили с коней и поставили перед крыльцом. Вскоре на крыльцо вышло начальное лицо, с ним два факельщика. Пока Левко излагал задание князя и его исполнение, Клим узнал в начальнике Фёдора Ловчикова, соратника и родственника князя Вяземского.

Ловчиков, не выслушав Левко до конца, распорядился:

— В амбар всех! Под замок и стражу...

На заре в зарешеченном окне амбара появилось девичье лицо. Раздался шёпот:

— Левко, Левко, где ты?

— Тут я, Даша. — Они целовались через решётку, никого не стесняясь. Девушка шептала:

— Ой, Левко! Что будет?! Князя заковали! Степана и всех старых слуг поубивали! Головой теперь у нас Фёдор Фёдорович!.. Вот тебе сулейка с квасом и хлебушек. А это яички от жены Дорофея. Ешьте, потом ещё принесу, сторожа пока наши...

Но Даша второй раз не появилась. Вскоре подъехала парой запряжённая глубокая телега. Пленников посадили в неё и под охраной отправили к Опричному двору, впереди на коне Ловчиков.

Клим отчётливо понимал безысходность своего положения, но сразу после похищения им овладело какое-то удивительно спокойствие, будто он ждал такого конца. И тут в Москве для него ничего не изменилось, сменилась только охрана. А вот для его похитителей произошла страшная беда — в одночасье мытари попали в мытарство! Левко, согнувшись в три погибели, сидел, не поднимая головы, тяжело вздыхал. Дорофей сумрачно и тоскливо провожал взглядом уходящую назад улицу. А Влас плакал: рухнула его надежда уехать в поместье и зажить тихо, смирно. А теперь опять Малюта...

Несмотря ни на что, Клим не отдался своему горю, он мог наблюдать происходящее, и это радовало его... Вон Ловчиков гарцует, красуется — доволен, что может услужить главе сыска, Малюте Скуратову. А вот и Опричный двор, издали видел это чудо, выросшее за год, а теперь вблизи... Обнесён двор трёхсаженной стеной, от земли на сажень — белый камень, выше — кладка красного кирпича с бойницами и зубцами.

Телега остановилась перед воротами, что со стороны Стрелецкой слободы. Ворота солнечными лучами сверкают — обиты они белой шлифованной жестью, смотреть нельзя на них, ослепнешь, а особо если у тебя один глаз! По бокам ворот из морёного дуба львы вырезаны, а над воротами — крылья раскинул огромный орёл. У львов и орла зеркальные глаза — стоит тебе шевельнуться, оживают глаза, бегут в них уменьшенные дома, деревья и совсем маленькие людишки! И, говорят, ворот таких трое, ещё на Никитскую и Арбатскую стороны.

Подбежала стража опричная, неслышно распахнулись ворота, теперь телегу сопровождали опричники и Ловчиков, спешившись.

Кабы не страшное место, тут бы только радоваться надобно: во дворе все хоромы и церковь опричная из светлого елового дерева, наличники, крылечные столбы с резными украшениями, тут и лозы да кисти виноградные, да птицы невиданные, звери. Две сотни резчиков трудились не разгибая спины! Опять же над башенками многих хором — чёрные орлы с распростёртыми крыльями.

Улицы все между палисадами усыпаны белым песком с ракушками. Под ногами коней и людей хрустит этот песок со звоном.

Красоты кончались сразу за резным крыльцом приказной избы. Здесь вроде как предбанник пытошной избы — на низких скамьях с ремнями навалены разные предметы пыток: плети, клещи, металлические стержни. За столом сидел длинноволосый подьячий, перед ним длинный свиток. Сдавал привезённых сам Ловчиков, называя имена, подьячий записывал в свиток. «КлимОдноглазСольВычегодскийВоеводаЛекарьСхваченЛюдьмиКнязяВяземского». Клим не знал, что кроме этих слов был записан порядковый номер 354, и понял это, когда два дюжих ката, схватили его мёртвой хваткой, завернули рукав свитки вместе с рубахой, а третий кат деревянной палочкой написал кипящей смолой под диктовку: «Твёрдо», «Наш», «Добро». Резанула ожоговая боль, один из катов заботливо приложил к руке холодную мокрую тряпку.

В свиток попали также Левко, Дорофей и Влас — слуги князя, бравшие Одноглаза. Они также получили свои номера. Клим обратил внимание: в записи нигде не упоминался Изверг! Значит, его должен назвать князь, с него и спрос!

Вновь принятых потащили вниз по лестнице в подвал, тёмный и затхлый...

17

Иван Демьяныч Сухоруков, ныне дьяк Разбойного приказа заканчивал трапезу. После жирных щей, убоины с хреном и грибами, можно сказать, до отвала — заговенье на Петров пост. Запил просяной бражкой и собирался пойти подремать, как слуга доложил, что рвётся к нему Скоморохов, купец. Дьяк не скрыл своего раздражения:

— Вот носит его нечистая сила! Прости меня, Господи! Ну что ж, убирай и проси.

Ивашка Сухоруков за последнее время раздобрел, обзавёлся брюшком, бороду отпустил окладистую. По-прежнему государь отмечал его ретивость и сметливость, но всё ж не так, как раньше, — много новых людей около трона вьётся. Да опять же Григорий Лукьяныч прибрал сыск к своим рукам, а у него и люди свои. А всё равно большого добился Ивашка! А вот от этого прилипалы Скоморохова никак не отделаться!

Неждан, торговец из Владимира, вошёл скромным, на все образа перекрестился, руки около груди держит, кланяется и дьяку и слуге. И тем не менее дьяк разрешил Неждану присесть, а слуге кивнул на выход и посетовал:

— Ох, и надоел ты мне, Неждан! Так надоел!

— Нужда в твоей милости, Иван Демьяныч, большая нужда.

— С малыми не ходишь. Слушаю, давай!

— К вам недавно попал из Соли Вычегодской Одноглаз Клим. Обличием — старик, правый глаз потерял давно от сабли. Он вой, лекарь. Полагают, что он убил Извер...

— Не, нет, не! — заверещал Ивашка. — У нас таких нету!.. Кто взял его?

— Полагаю, люди князя Вяземского.

— Тогда ищи его в Опричном дворе. А может, в подмосковных пытошных дворах. Прощай!

— Погоди гнать. — Неждан вынул из-за пазухи кису, быстро развязал её и высыпал на стол кучу серебра и золотых дукатов. Брови Сухорукова поползли вверх. — Видишь?! Спасёшь Клима, тебе ещё столько будет!

— Богато живёте! — Сухоруков накрыл деньги концом столешника и, хлопнув в ладоши, крикнул: — Кузьма! Склянки заморского и кубки! — Слуга исчез. Сухоруков собрал деньги и сунул кису в карман. — Ну что ж, Неждан, есть деньги — будет работа! Но помни, дело опасное не только для меня! — Слуга поставил кубки и ушёл. — Пьём, и рассказывай без утайки: кто, как, где, когда, почему?!

Как было условлено, Неждан встретился с Сухоруковым через четыре дня, и ему стало известно, что Клим на Опричном дворе. Там у Сухорукова нашёлся друг, но понимать надобно — сухая ложка рот дерёт. Неждан намёк понял и вручил дьяку ещё одну кису. Тот обещал: Клима в пытошной все забудут, лишь бы Ловчиков не подталкивал — он хочет поглубже утопить князя Афанасия и у него какие-то виды на вашего Клима. Он даже к Одноглазу своего шиша подставил.

В темницу Клима и слуг князя сопровождали два стражника. Один из них отодвинул щеколду, отворил скрипучую дверь и крикнул в темноту:

— Третий дюжинный!

Из темноты звонкий ответ:

— Тута мы.

— Принимай четверых, лекарь и слуги Афанаськи.

— Так у меня ж мест...

Стражник в ответ втолкнул новеньких и с грохотом захлопнул дверь.

Первое впечатление — захватывающая дух тошнотворная вонь! И темень. На лестнице из люка шёл хоть малый, но всё же свет. А тут огонёк плошки не рассеивал, а, казалось, сгущал темень, особенно там, в глубине темницы.

Клим и его невольные товарищи прижались друг к другу. Он шепнул:

— Ребята, Изверга нам не вписали. Хотите жить — его не знаете. Приказали привезти лекаря.

— А как же я? — пискнул Влас.

— Тебя записали слугой князя. Всё.

На них надвинулась тень дюжинного:

— Не нашептались, так вашу перетак! — Он положил тяжёлую руку на плечо Клима. — Ты лекарь? Будешь нас лечить. Гы-ы! Пошли, двое на полатях, двое на полу вот тут.

Дюжинный ещё не закончил, как Влас и Левко оказались на нарах, Клим с Дорофеем поползли под нары. Настало теперь время, чтобы осмотреться даже при бледном свете фитилька сальной плошки.

Темница — это каменный подвал в двенадцать на семь аршин. Высота подвала у стены — сажень, а посреди свода от пола сажени полторы. В одном торце дверь на лестницу, над ней полочка с двумя плошками: одна выгорит, вторую засветят. Правей двери очаг, левей — шайка с водой и берестяной ковшик. В противоположном торце вверху свода дымоходное творило, тут потолок с ошмётками сажи. Внизу у стены ещё одно творило на петлях отхожей ямы; при открытом твориле оттуда волнами катится зловоние.