Николай Кондратьев – На линии огня (страница 13)

Федько узнал об этом в начале августа, когда части дивизии вышли в район Николаева.

…Позвонили. Федько снял трубку. Услышал:

— Вас к проводу срочно вызывают.

Федько прошел в телеграфную. Прочел:

«По пути Нового Буга встретил своих матросов с бронепоезда «Память Свердлова», которых бронепоезд Махно сбросил под откос. Обезоружены же они были на станции Новый Буг. Они рассказывают, что Кочергин убит брошенными в окно бомбами. Жена ранена».

Удивленно и гневно Федько спросил: «С кем говорю?» Минута показалась больше часа. Далекий собеседник ответил: «Я — Мягкоход!»

Мягкоход — начальник штаба бригады бронепоездов. Неужели все это правда? Еще вчера утром разговаривал с Кочергиным, и он сообщил тяжелую новость: бандиты взорвали Гурьевский железнодорожный мост через Буг.

Федько запросил: «А как штаб Кочергина?» Мягкоход ответил: «По рассказам матросов, штабники присоединились к махновцам».

Как душно и жарко. Кровь туго бьет в висках. Погиб боевой друг. Работники штаба бригады струсили, изменили…

Федько вернулся в свой вагон, приказал дежурному:

— Срочно вызовите комбрига Мокроусова, начальника оперчасти Урицкого, комиссара Михеловича, начальника политотдела Пахомова.

Собирались медленно, и это раздражало. Такое тяжелое время. Решается судьба дивизии.

Пришел Урицкий, за ним Мокроусов.

Федько сказал Мокроусову:

— В городе участились случаи грабежей. Усильте патрули. Задержанных отправляйте в трибунал.

В штаб вошел Михелович. Он достал газету, хотел что-то сказать, но в дверях появился мокрый от пота Семен Лепетенко и сообщил:

— Беда, товарищ начдив. Атаман Щусь собрал толпу. Хотят вас арестовать.

Федько налил в стакан воды:

— Выпей, Семен Михайлович. Где этот Щусь?

— Что-то вроде сходки… У бронепоезда. Грозятся. Вам бы уехать надо.

— И тогда скажут: видно, виноват Федько, сбежал, бросил своих в беде. Такая роль мне не к лицу. Пойдем потолкуем с атаманом.

Не спеша Федько зарядил маузер и первым вышел из штаба. За ним последовали Михелович, Мокроусов, Урицкий и Лепетенко.

Еще издалека услышали нарастающий шум. Толпа расступилась, увидев начдива. Федько поднялся на площадку бронепоезда. Услышал голоса:

— Сам на погибель явился!

— Пусть побрехае про свою измену.

Длинноволосый человек в синей косоворотке и матросских брюках с площадки бронепоезда зычно объявил:

— Имею до вас важное сообщение, громадяне. Вот телеграмма, слухайте: «Народные представители Украины единодушно избрали на пост главнокомандующего всеми революционными и повстанческими войсками Украинского фронта батьку Нестора Махно». Никто не сомневается, что пятьдесят восьмая есть беспредельно преданная матке-Украине дивизия. Батько Махно приглашает вас до своей свободной армии. Мы каждого оденем, обуем и накормим. Федько этого не сделает. Он запродал вас оптом генералу Деникину за десять миллионов. Федько — бывший офицер, предатель! Его надо арестовать и отправить в штаб повстанческой армии.

— А чего возиться! Сами разберемся!

— Тихо! — оборвал выкрики Федько. — Кому вы верите, товарищи бойцы! Мелкому провокатору атаману Щусю. Телеграммка его — форменная липа. Нет никаких народных представителей. Есть у нас одна, своя, кровная Советская власть. За нее и будем биться, пока не очистим землю от всех врагов. Вы слышали — атаман Щусь назвал меня предателем. Дескать, купил меня Деникин за десять миллионов. Дешево ценишь, атаман. Не там предателей ищешь. Твой хозяин батько Махно снял бригаду с обороны Мариуполя и Волновахи. Открыл Деникину ворота на Украину. Спроси Махно, за сколько грошей продался?

— Не позорь батьку. Пулю слопаешь, офицерская морда, — совсем близко услышал Федько злой голос. Глянул вниз — против него стоял усатый, опаленный солнцем детина и прицеливался из револьвера.

— Спрячь пугач, холуй! — приказал Федько, и усатый торопливо сунул револьвер в карман. — Да, я офицер. Прапорщик. Только не дворянской крови, а мужицкой. По профессии я столяр-краснодеревщик. Меня сюда Ленин послал. В апреле я был на приеме у Владимира Ильича. Мне Ленин доверяет, а на доверие Махно мне наплевать. Да, мы раздетые и разутые, и харч скуповат, и горилки нема. А у Махно все есть. Нахапали, натаскали добра — повозки ломятся. Кровь и слезы народа на том добре.

— Кончай! — крикнул Щусь. — Приговорен к казни, гад!

— Нападать из-за угла и убивать безоружных — мастера. Бронепоезд «Память Свердлова» вы пустили под откос. Ничего не забудем, за все ответите, предатели и убийцы. Товарищи красноармейцы! Призываю вас сплотиться вокруг нашего боевого знамени и стальными рядами двинуться в поход на занятый кадетами Киев. К этому призывает вас вождь трудового народа Ленин. Этого требует родная Советская власть. По частям, товарищи!

Рослый, широкогрудый, крепкий, словно из чугуна вылитый, стоял начдив и всматривался в толпу. И, встретившись с его взглядом, бойцы виновато опускали головы. А некоторые торопливо уходили с этой шумной, постыдной сходки.

Снова что-то закричал атаман Щусь, но его оборвал Мокроусов:

— Погоди, атаман! Ты уже выступал. Теперь мой черед.

И заговорил, не спеша, по-житейски просто и остроумно.

Федько заметил, что с соседнего бронепоезда на него наводят пулемет. Кивнул головой Урицкому и положил руку на кобуру маузера.

Урицкий догадался и быстро ушел.

Мокроусов рассказывал об анархии — матери беспорядка, высмеял липовую махновскую телеграмму и посоветовал ее употребить на подтирку, когда атаман до ветру сходит.

Бойцы засмеялись, кто-то пробасил восхищенно:

— Вот драит Мокрый Ус! Наш братан, черноморский…

А комбриг Мокроусов уже настраивал бойцов на северный поход, к желанной победе.

Толпа слушала его с таким вниманием, что не заметила, как очутилась в кольце красноармейцев батальона связи. Сурово и гулко простучали пулеметные катки. Повелительно, твердо прогремел голос комбата связи Владимира Левенсона:

— Разойтись!

— Тикай, братва, тикай! — завопил кто-то, и собравшиеся ринулись врассыпную.

Федько подошел к Левенсону:

— Благодарю от лица службы! Организаторов сходки арестовать!

Атаману Щусю удалось скрыться. Несколько махновцев и переодетых белогвардейцев были направлены в трибунал и приговорены к расстрелу.

В штабе Федько приказ Лепетенко:

— Уничтожьте бронепоезда.

— Как это понимать?

— Надо взорвать все бронепоезда, чтобы не достались противнику.

Семен Лепетенко отвернулся, плечи, стянутые кожаной тужуркой, вздрогнули, сказал чуть слышно:

— Увольте от такого дела, товарищ начдив. Я их своими руками создавал, столько прошел с ними…

— Ты спал на этой неделе, Семен Михайлович?

— Не пришлось… Не до того было.

— А спать надо. Иначе с ног свалишься. Иди на мою койку. Отдохни. А бронепоезда взорвет Иван Мягкоход.

Федько сел к столу, написал приказание Мягкоходу:

«С получением сего предлагается принять немедленные меры к уничтожению бронепоездов, дабы не сделать их добычей врагов Красной Армии. Начдив Федько».

Посмотрел На часы, поставил: «14. VIII. 1919 г. 18 час.»

Долго смотрел на крошечный листок бумаги. Видел перед собой покрытые шрамами, прокопченные бронепоезда: «Грозный», «Спартак», «Освободитель», «Память Урицкого», «Память Иванова», «Летучка № 8». Сколько раз они выручали из беды, спасали пехоту. Какая силища: двадцать два орудия разных калибров и тридцать пулеметов. Собственной рукой пришлось написать приговор главной огневой силе дивизии. Тяжко, а надо.

Федько вызвал младшего помощника по оперативной части Клярфельда, передал листок, предупредил:

— Проконтролируйте исполнение. Все, что можно использовать, снять.

И сразу же приказал Урицкому собрать все дела, оповестить работников штаба и специальные подразделения о переезде в Николаев на Соборную улицу.