Николай Колосов – Воспоминания комиссара-танкиста (страница 11)

Слова эти обескуражили меня и возмутили. Я – сын рабочего-коммуниста, расстрелянного белыми, сам рабочий, комсомольский работник, студент по комсомольской путевке, коммунист, военный по партийному набору, командир передового подразделения, выпускник-отличник академии – и вдруг со мной говорят словно бы со случайным человеком в рядах партии большевиков. Я ответил грубо, но по-иному сказать не мог:

– Не вы мне партбилет давали, не вам я его и отдам!

А кадровик вдруг обрадовался:

– Вот такие комиссары нам и нужны! Теперь уже в отношении вас не может быть никаких сомнений!

В ходе последующего разговора, проходившего в спокойной обстановке, мне было сказано, что я планируюсь на должность комиссара бригады, которой командовал Д.Д. Лелюшенко. Что ж, это несколько меняло дело: опять служить с Дмитрием Даниловичем было моей давней мечтой.

Все еще обуреваемый противоречиями: и к ДД хотелось, хотелось в войска, но и вновь менять квалификацию не было особого желания, – вернулся я в академию, к Антонову. Доложил ему о разговоре в управлении кадров, ничего не утаил.

– Нет, к Лелюшенко вы не поедете, – вдруг огорошил меня наш комиссар. – Я сейчас разговаривал с кадрами по телефону: вы остаетесь в академии, только теперь на политработе.

Час от часу не легче!

Михаил Антонович умел убеждать строптивых. Неторопливо, спокойно объяснил он мне, что принято решение о моем назначении комиссаром командного факультета – того самого, что я окончил всего полгода назад.

Дело было в следующем. Комиссаром факультета был весьма опытный товарищ – М.А. Давидович, командир – намеренно не говорю «политработник» – с большим стажем практической работы, знаток техники. Но как комиссар он явно не тянул – люди к нему обращались неохотно. В свое время на партсобрании один из коммунистов охарактеризовал его грубо, но метко:

– Давидович – хороший мотоциклист, но хреновый комиссар!

Дело было в том, что раньше Давидович не имел никакого опыта политико-воспитательной работы, да и по личным своим качествам комиссарской должности не очень соответствовал. М.А. Антонов давно хотел его заменить – и остановил выбор на моей кандидатуре…

– Но ведь я никогда не был политработником! – вновь пытался сопротивляться я. – Не знаю, что, как, зачем…

– Не волнуйтесь. У нас много опытных политработников, они вам помогут. Мои двери для вас всегда открыты, – по-отечески успокаивал меня Антонов. – Нам нужен комиссар с высшим образованием, подготовленный в военном отношении. Такой, чтобы пользовался авторитетом среди слушателей и постоянного состава, чтобы мог руководить. У вас есть определенный опыт. Мне известна и ваша влюбленность в военную историю – вы сможете продолжать работу над диссертацией…

Комиссар рисовал заманчивые перспективы, а что можно было сказать в ответ мне, «несмышленышу»?

– Слушаюсь! – по-уставному отчеканил я, все же понимая, что закончилась моя штабная, а теперь и моя научная деятельность…

И оказался прав: куда там было заниматься наукой на напряженной комиссарской работе! А жаль…

И вот я – комиссар своего родного факультета. Людей, которые им руководили, знал я достаточно хорошо, однако знал с точки зрения подчиненного.

Начфаком в ту пору был генерал-майор Николай Денисович Веденеев – некогда кавалерист, участник Гражданской войны, исключительно смелый человек. На его мундире алел орден Красного Знамени. У нас ходила легенда, что орденов могло быть два, но Николай Денисович предпочел, чтобы во второй раз его наградили не орденом, а кожаной курткой. Это было вполне в духе времени. После Гражданской войны он стал танкистом, командовал мехполком кавалерийской дивизии, а потом перешел в академию. Генерал Веденеев в Великую Отечественную войну прошел командиром танкового корпуса, стал Героем Советского Союза.

Тоже замечательным боевым командиром показал себя впоследствии и тогдашний заместитель начальника факультета полковник С.А. Калихович, имя которого золотыми буквами вписано в летопись обороны Москвы осенью 1941 года, он командовал 19-й танковой бригадой. Замечательной храбрости человек. Кстати, после него бригаду принял Н.М. Филиппенко, мой товарищ по службе в учебно-танковом батальоне.

Руководили факультетом люди значительно старше меня по возрасту, званиям и опыту – жизненному, боевому. Мне, молодому капитану, «батальонному комиссару», предстояло на равных вращаться в их среде, коллективе. Я сомневался, воспримут ли они меня в роли комиссара? Но, несмотря на все опасения, Веденеев и Калихович отнеслись ко мне по-дружески.

Генерал сказал так:

– Ну вот, Николай, давай теперь помогай слушателям познавать те науки, которые ты сам только что освоил…

Помню, как я тогда мучительно покраснел, решив, что начальник факультета прозрачно намекает на мою молодость, на то, что я еще не успел отойти от представлений на уровне слушателя. Однако в словах его не было ни малейшей подначки. Николай Денисович действительно был искренне рад, что с моей подготовкой мне будет легче работать со слушателями, проще с ними общаться. Понял это я довольно скоро, увидев в Веденееве благожелательного наставника, внимательного старшего товарища.

Человек он был весьма своеобразный, заботившийся прежде всего об интересах факультета. Он и жил в помещении академии, на факультетском этаже. Наш коридор заканчивался дверью, которая вела в его небольшую квартирку. Мой кабинет был рядом, и, идя домой, Николай Денисович обязательно заворачивал ко мне, порой и надолго, чтобы обсудить наши проблемы. Главной из них, несомненно, была учеба слушателей, их подготовка к продолжению службы. Но в ту пору возник перед нами ряд определенных трудностей: в академию стали поступать командиры, получившие боевой опыт, орденоносцы. Среди них были и Герои Советского Союза. Это наложило особый отпечаток на организацию всей нашей работы…

Впрочем, прежде чем решать проблемы глобальные, общефакультетского масштаба, мне нужно было еще разобраться со своими больными вопросами. Во-первых, мой опыт политико-воспитательной работы ограничивался скромными пределами подготовки ротного командира. Во-вторых, не так-то легко становиться начальником для тех, с кем вместе учился. В коллектив, где я провел три года на положении слушателя, мне пришлось вернуться в совершенно ином качестве. Меня это не просто волновало – пугало. Все абсолютно мои подчиненные были проинформированы, кто я такой, как оказался на политработе. Единственное, что хоть как-то, иллюзорно могло меня утешить, так это то, что пришли первокурсники, и для них я был уже выпускником академии, а не недавним однокашником. Мое положение затруднялось еще и моим невеликим званием – в то время как я был капитаном, среди слушателей оказалось немало майоров и полковников…

Войти в коллектив в новом качестве мне помогли Веденеев и Калихович. Да и вообще – слушатели в основном отнеслись к моему назначению с пониманием.

Сейчас, когда пишу я эти строки, вспоминая давних своих товарищей, не могу не преклоняться перед ними. Это не просто высокие слова – действительно, у нас учились воистину замечательные люди. В академию стали прибывать командиры – участники боев в Испании, первые лицом к лицу встретившиеся с фашистами, воевавшие с ними и побеждавшие их. Боевой опыт воинов-интернационалистов следовало в полной мере использовать для обучения слушателей. Руководству факультета нужно было добиться, чтобы Герои Советского Союза, орденоносцы, пользующиеся громадным авторитетом среди слушателей, стали примером и в учебе. Необходимо было, чтобы не только награды и былые заслуги определяли авторитет командира, но и то, как он относится к выполнению своей главной задачи на сегодняшний день – к учебе, подготовке к продолжению службы в войсках…

В установлении контактов с боевыми командирами помогло мне то, что многие из них прошли школу «Калиновки». Например, Сергей Яковлевич Лапутин, которого я помнил еще младшим лейтенантом, прибыл в академию майором, Героем Советского Союза. Этого высокого звания он в бронетанковых войсках был удостоен одним из первых.

Про Сергея мне хочется рассказать особо. Однажды в бою с фашистами его бэтушка завалилась в ложбину. Правая гусеница застряла, левая – крутилась вхолостую. Танк окружили марокканцы[41], что-то кричали, предлагая, видимо, экипажу сдаться. Танкисты не отвечали. Вражеские солдаты попытались вытащить машину своими автомобилями, но это не получилось. Через смотровую цель Лапутин увидел, что марокканцы стаскивают к танку сушняк, поливают его бензином и маслом: они решили поджечь машину. Советские бойцы оставались на своих местах, предпочитая смерть плену. На счастье, враги отказались от своего намерения – много ли корысти в сгоревшем танке? Им хотелось непременно захватить машину целой, а экипаж – живым.

На крыле танка размещался ящик с инструментами и запасными принадлежностями. Неприятельский солдат открыл его, достал гаечный ключ, залез на башню и принялся откручивать головку болта, крепившего командирский люк. Когда Сергей увидел, что болт над его головой вращается, то понял, какая опасность грозит экипажу. На счастье, часть инструментов находилась в самом танке. Взяв гаечный ключ, командир начал закручивать болт в обратную сторону.