Николай Кочетков – Из быта минувших дней (страница 5)
В селе же, оставшемся за пеленой мглы, жизнь потекла своим чередом, покорная и тихая. Яков, Юрий и Афанасий продолжали пахать ту же землю и растить детей, склоняя головы перед новыми хозяевами, как и обещали на площади. Но с того самого дня, как скрип телеги затих в тумане, никто более не видел Василия и его товарищей, и ни единого слова о их судьбе не долетело до родных изб. Не пришло ни вестника с поля боя, ни случайного путника, который мог бы поведать о их последнем часе. Словно сама земля разверзлась и поглотила их без следа, не оставив ни памяти, ни славы. Не осталось даже холмиков или простых деревянных крестов в оврагах, на которые могли бы прийти жены, чтобы выплакать свое вдовье горе, или дети, чтобы коснуться ладонью отцовского следа. Ветер развеял пепел их надежд, а дожди размыли кровь, не позволив ей оставить отметины на пашне. Ополченцы канули в забвение, превратившись в безымянную тень, о которой в селе старались не вспоминать, чтобы не чувствовать той страшной, невыносимой тяжести, что ложится на душу, когда цена жизни оказывается куплена ценой чужого, бесследного исчезновения.
Последний бенефис
— Но пощадите, государь! Клянусь вам честью, клянусь спасеньем неприкаянной души моей — не ведал я греха за сими стенами! — голос молодого Арсения, звенящий, с едва заметной юношеской хрипотцой, взлетел под самые своды и рассыпался над замершим партером.
— Не ведал, говоришь? — Никифор Савельевич выдержал знаменитую свою паузу, за которую его боготворила искушенная публика уездного города.
Он возвышался над юношей, точно грозовая туча. Парчовый плащ, подбитый тяжелым искусственным горностаем, лежал на его широких плечах монументальной складкой. Старый актер не кричал. Он произнес эту реплику глухо, на низах своего богатого, бархатного баритона, но звук этот докатился до самых галерок, заставив публику затаить дыхание.
— Тебе ль о чести поминать, щенок? — Никифор Савельевич медленно, с казенным величием опустил тяжелую руку в перстнях на эфес бутафорского меча. — Когда весь дом мой, до последнего камня, был открыт твоим прихотям? Я грел тебя на груди своей, а ты…
— Я был верен! Как пес, как раб пред ликом господина! — Арсений со слезой в голосе перебил наставника, вскинув руки к небу. Он сыграл это так истово, с такой животной страстью, что суфлер Лука, сидевший в своей тесной будке у самого края сцены, невольно шевельнул губами, беззвучно одобряя работу молодого любимца публики.
В душном, торжественном полумраке зрительного зала воцарилась тишина. Театр царил над городом, а Никифор Савельевич царил над театром. Вот уже тридцать лет он оставался его некоронованным королем, главным режиссером и непререкаемым авторитетом.
Пьеса, шедшая в этот вечер на подмостках, называлась «Чаша измены» и была написана бывшими семинаристами. Сюжет был незамысловат и каноничен: старый, благородный князь становился жертвой коварства молодого пажа, которому доверял как родному сыну. Но благодаря гениальной игре двух главных артистов, банальная уездная драма превращалась в настоящее таинство.
— Ну полно, полно, встань, — Никифор Савельевич переменил тон. Согласно сценарию, его персонаж должен был проявить минутную слабость, поверив притворным слезам юноши. Старый актер протянул руку, помогая Арсению подняться с колен.
Юноша встал, смиренно опустив глаза, но в самый момент этого прикосновения, когда их ладони на секунду встретились, Никифор Савельевич ощутил странное. Пальцы Арсения были сухими и горячими, а в его покорно склоненной голове чувствовалось некое новое, непривычное мышечное напряжение. Молодой актер словно едва удерживался от того, чтобы не рассмеяться прямо в лицо своему благодетелю.
Никифор Савельевич, не подав вида, повернулся спиной к залу и медленно пошел в глубь сцены, к декорации замковой башни. Это был его привычный, выверенный годами мизансценический ход, дающий зрителю возможность полюбоваться статью его широкой спины. Занавес первого акта должен был опуститься через три минуты, под финальный монолог старого князя.
Сзади, из темноты кулис, послышался легкий, суматошный шепот. Старый суфлер Лука, обычно неподвижно сидевший в своей деревянной кабине, вдруг зашевелился, кашлянул и отчаянно замахал рукой, пытаясь привлечь внимание Никифора Савельевича. Старый актер лишь слегка повел бровью — прерывать действие ради суфлерских капризов было ниже его достоинства.
— Ступай, Арсений. Оставь меня наедине с моими думами. И помни: Бог видит сердце человеческое, а от взора государя не укроется ни единая тень, — звучно произнес Никифор Савельевич, ставя точку в первой части представления.
Арсений отвесил глубокий, изящный поклон, шурша шелком своего пунцового колета, и мягкими, кошачьими шагами удалился за кулисы. Сверху с глухим, тяжелым шорохом пополз вниз массивный бархатный занавес, отрезая сцену от зрительного зала. В ту же секунду партер взорвался первыми, еще неровными рукоплесканиями. Обыватели спешили в буфет пить лимонад и обсуждать игру столичного уровня.
Никифор Савельевич тяжело выдохнул, чувствуя, как под слоем толстого театрального грима лицо стягивает липкий пот. Он потянулся рукой к застежке плаща, намереваясь пройти в свою уборную, чтобы переменить костюм ко второму действию.
— Никифор Савельевич… Батюшка… — из темноты кулис к нему подкатился Лука. Старый суфлер был бледен, его седая бородка тряслась, а в руках он судорожно сжимал свежий, еще пахнущий типографской краской номер «Губернских ведомостей» и синий казенный конверт с сургучной печатью дирекции императорских театров.
— В чем дело, Лука? — поморщился актер, не любящий, когда нарушают его послесценное уединение. — Ко второму акту всё готово? Текст повторил?
— Текст-то готов, Никифор Савельевич, да вот дела наши… не готовы, — старик суфлер едва не плакал, протягивая ему синий конверт. — Посыльный из канцелярии губернатора принес. Прямо к началу спектакля. Я распечатал, грешный человек… Прочитайте, Христа ради.
Никифор Савельевич удивленно приподнял густые, насурьмленные брови. Он взял конверт, надломил сургуч и развернул плотный лист бумаги с водяными знаками. Он читал строчки прямо здесь, на сцене, под тусклым светом, пока рабочие сцены с грохотом перетаскивали за его спиной бутафорские деревянные стены, меняя подвал замка на роскошную княжескую опочивальню.
Письмо было кратким и страшным по своей чиновничьей сухости. Дирекция императорских театров извещала коллежского асессора в отставке Никифора Савельевича Воронова о том, что контракт с ним на управление городской труппой расторгается со следующего месяца без выплаты пансиона. Новым единоличным арендатором театра, главным режиссером и ведущим актером утверждался… потомственный почетный гражданин Арсений Павлович Лисицын.
Никифор Савельевич замер. Ему показалось, что тяжелый парчовый плащ на его плечах вдруг превратился в ледяной саван. Бумага в его пальцах мелко задрожала. Он поспешно развернул «Губернские ведомости», и на первой же странице его взгляд наткнулся на жирный заголовок:
Старый актер почувствовал, как к горлу подступает горькая, сухая тошнота. Он вспомнил. Вспомнил те безумные столичные гастроли полугодичной давности, когда он, ослепленный вином, успехом и собственной недосягаемостью, подписывал какие-то доверенности, передавая Арсению ведение финансовых дел труппы. «Вы мой отец, мой наставник, Никифор Савельевич, я лишь избавлю ваши руки от грязных чернил», — пел тогда юноша, заглядывая ему в глаза.
И Никифор поверил. Он был слишком велик, слишком горд, чтобы снизойти до проверки конторских книг. Он считал Арсения своей послушной глиной, преданной собакой, которая кормится с его ладони.
— Как же это, батюшка? — тихо прошептал над ухом Лука, утирая слезу. — Ведь я ж вам говорил еще по осени: присмотритесь к мальчишке, он в бумагах ваших как лиса в курятнике роется. А вы мне что тогда сказали? «Не смей, старый дурак, на талант напраслину возводить». Вот он, талант-то… сожрал нас. Предал, ирод…
За кулисами пахло сухой пылью взметнувшихся декораций и дешевым спиртом, которым театральный парикмахер освежал парики. Рабочие сцены, торопясь к третьему звонку, с глухим стуком волокли мимо Никифора Савельевича огромный фанерный щит, разрисованный под дубовую стену княжеской опочивальни.
— Никифор Савельевич, батюшка, третий звонок дали, пора на выход! — донесся из полумрака испуганный шепот помощника режиссера. — Арсений Павлович уже на подмостках, вас ждут.
Воронов не ответил. Он медленно двинулся по узкому проходу между холщовыми задниками. Каждое движение в тяжелом парчовом плаще давалось ему теперь с трудом, словно под дорогую ткань насыпали песку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.