Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 69)

— Не та тема! — налившись нервной краснотой, крикнул Валерий.

— Та. Потому что из нее, как следствие, вытекает другая — тема аврала и штурмовщины за счет рабочего человека. Не потому ли сейчас и цветет на заводе штурмовщина, что многие наши цеховые общественные организации попали под административную пяту нерадивых руководителей. Но запомни: общественность обязана контролировать деятельность администрации. Это ее основная задача, закрепленная решениями партийных съездов, стержень социалистической экономики!

Померанцев изможденно опустился на стул: Стаську опять понесло в высокие материи.

— Трудно с тобой работать.

— Не работай, — жестко усмехнулся Сидорин и дружески подмигнул вошедшему комсоргу сборочного.

Настроение у Игоря было отличное: смена прошла нормально, мастер Серегин похвалил, завтра последний рабочий день года, впереди маячат три дня праздника! Он с ходу пожал руку Сидорина. С Померанцевым поздоровался кивком, подмечая хмурую озабоченность секретаря.

— Игорь, — тонко прокашлявшись, нерешительно произнес Валерий. — Нас со Станиславом вызывал секретарь парткома. Отругал за слабую политическую работу с молодежью… Он сказал, нет, приказал нам со Станиславом побеседовать с тобой и предупредить, чтобы впредь все свои «молнии» по критике руководителей ты согласовывал с Гришанковым и его заместителями.

Померанцев похвалил себя за находку: правильно, так следует делать и в будущем — передавать слова старших, не показывая своего мнения. Меньше неприятностей. Пусть Михайлов сам решает, как поступать. И перед Горой теперь он свят: побеседовал с Михайловым? Побеседовал. Чего еще?

Игорь растерянно улыбнулся: он не ожидал такой взбучки. Ведь «молния» по-хорошему взбудоражила не только молодежь, но и пожилых рабочих — люди почувствовали равенство. Даже закоренелые разгильдяи и те поняли, что спрос со всех одинаковый.

— Валера, ты думаешь, мы отсебятину напороли? — пересохшими губами прошептал комсорг. — Что я, пацан? Не понимаю, как такие дела делаются?

— Игорь! Ты, может, и понимаешь, но понимаешь свои балки. А Гор — весь завод!.. У каждого свой уровень профессиональной ответственности. И каждый прежде всего должен отвечать за свою работу.

— Что ж теперь, раз рабочий — значит, не суйся никуда? — начал заводиться Игорь, раздраженный сторонним отношением секретаря к «молнии» — передает чужие слова да еще подводит под них какие-то общие понятия.

Мрачно нахохлившийся Сидорин зло бросил:

— Ну и болтун же ты, господин Померанцев.

— Что ты, в самом деле, Станислав? — довольно поблескивая глазами, развел тонкими ладонями Померанцев. — Чем ты обижен? Тебя что-то не устраивает? Так иди и заяви об этом Александру Ефремовичу.

Но Сидорин уже не обращал внимания на радостное выражение на лице Валерия. Он обнял за плечи поникшего комсорга.

— Друже, не горюй дюже! — приподнято, слишком весело сказал он. И вдруг, резко обернувшись, засмеялся в испуганно вытянувшееся лицо секретаря.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Над проспектом вьюжила легкая поземка. У троллейбусной остановки Игорь привалился к стволу тополя, не испытывая ни малейшего желания двигаться. Сказанное Померанцевым словно выпотрошило душу. Тоска. И стыд — острый, горячий стыд жег сердце.

Внезапно в памяти его возникла сентябрьская отчетно-перевыборная комсомольская конференция, красивый лекционный зал Дома культуры. Он вспомнил свое выступление с трибуны — Стаська натолкнул! — и снова ощутил ту счастливую дрожь волнения, когда под аплодисменты шел с трибуны. А потом — как дурманящий шквал весеннего ветра — избрание членом комитета…

После конференции весь состав комитета и второй секретарь горкома комсомола Эдуард Тенин собрались в малом зале для выборов секретаря и его заместителя. Долго говорил Померанцев — говорил, как обычно, общие слова о дисциплине, о плане, о международной обстановке. А когда подошли к выборам секретаря, Тенин, покровительственно похлопывая Валеру по плечу, дал понять, что горком рекомендует оставить его на посту секретаря.

Новые члены комитета, как и Игорь, привыкшие выбирать своих цеховых комсомольских вожаков на шумных собраниях, где от кандидатур нет отбоя, где каждый старается перекричать соседа, зашептались: какие же это выборы, если Тенин сразу давит мнением горкома?

Ирина Дудецкая первой высоко подняла руку. За ней последовали еще несколько человек. Через некоторое время встал Юра Макеев — комсорг строительного цеха — и, глядя в пол, сказал:

— Я хочу предложить другого товарища… Не спорю, Померанцев вежливый, не пьющий, не курящий, однако, мне думается, это не самые главные качества для избрания в секретари. Я лично за Сидорина. Он честный, принципиальный, стойкий. Для него нет дутых авторитетов!

Дудецкая что-то прошептала Тенину и быстро покинула зал.

— Станислав, — крикнул Юра, — становись за руль!

Померанцев, натянуто улыбаясь, сипло проговорил:

— Подумай трижды, Станислав. С комсомольской работы тебе тяжело будет уйти в сборочный, засосет.

Призывая к тишине, Тенин поднял руки, но сказать ему не позволила Дудецкая: вызывающе цокая каблуками по паркету, она гордо приблизилась к своему стулу и строго объявила, что сейчас придет секретарь парткома — он желает познакомиться с вновь избранными членами комитета.

Только она закончила, вошел сам Гор. Высокий, широкоплечий, с пышными, тронутыми благородной сединой волосами, он в полной тишине остановился рядом с Тениным, негромко сказал:

— Поздравляю членов комитета с доверием, оказанным комсомольцами завода… Кстати, — продолжал секретарь парткома, — кого вы намерены избрать своими секретарями?

— Сидорина! — хором откликнулись почти все.

— Неплохая кандидатура, — поддержал Гор. — Сидорин будет хорошим заместителем. Думается, наш горком комсомола, — с вежливой полуулыбкой склонил он голову в сторону Тенина, — одобрительно примет его кандидатуру. А кого вы хотите избрать секретарем?

Наступило замешательство. Называя первым Сидорина, ребята сказали этим, что предлагают его на пост секретаря, но Гор, видно, не понял.

— Секретарем комсомольского комитета, — повысил голос Александр Ефремович, — партийная организация завода советует избрать Померанцева.

Все подняли руки. Сейчас Игорь не сделал бы этого. Сейчас он ни за что не проголосовал бы за Померанцева, даже несмотря на рекомендацию секретаря парткома…

Откуда было знать Игорю, простому рабочему, что Гору, собирающемуся на пенсию, было удобно иметь во главе комсомольской организации завода исполнительного и почтительного Валеру, а не ершистого, постоянно лезущего в споры Сидорина. Если бы члены комитета не выкрикнули его фамилию первой, то Гор вообще бы отстранил Станислава от комсомольской работы. Впрочем, Сидорин особо и не рвался к ней, его манил сборочный цех.

Ветер усилился. Часто меняя направление, он швырял в низкое серое небо облака снежной мути. Пригнувшись, Игорь тяжело рассекал плотный поток встречного воздуха. Сопротивление воющей стихии не сгладило горькие мысли. Временами ему казалось, что «молния», слова Померанцева и конференция остались там, в кабинетном тепле, а здесь он один на один с ветром, с самим собой — и это лучше.

Он споткнулся, выкупался в рыхлом намете, заорал, захохотал, упал — теперь уже нарочно, — зарылся в снег лицом — и сделалось радостно, как в далеком, почти забытом детстве. Отряхнувшись кое-как, он побежал, не замечая, что ветер внезапно стих, и также внезапно как-то по-нарядному засверкали огни проспекта, зеленые огни такси, светофоры.

Он бежал, дурачась и смеясь, скользя и падая, бросая снег в невесть откуда появившихся красивых девчонок.

И вдруг, словно споткнувшись, он замер, пронзенный ясной и простой мыслью: ты прожил двадцать четыре года, учился в нормальной советской школе, техническом училище, отслужил в армии — тебе столько лет внушали устно, в книгах, по телевизору, что такое жизнь, и вот тебя, ученого-обученого сбил с толку какой-то Померанцев! Что за чушь томит твою душу? Слова Померанцева не стоят переживаний. Они стоят борьбы, противодействия, если ты уверен в своей правоте. А ты уверен! Если бы не был уверен, разве позволил вывесить «молнию»? Если бы не был уверен, пошел советоваться к Сидорину? Если бы не был уверен, пригласил на бюро парторга? Нет! Ни за что! Ты шел к Сидорину не за советом — за поддержкой. Серегина ты приглашал не для страховки — для помощи. Но теперь-то ты не один, на твоей стороне комсомольцы цеха! И что для тебя жеманный Померанцев со своими насквозь фальшивыми словами! Есть высшая правда, она — в материнской нежности домашнего очага, во внимательной доброжелательности школы, в заботливом наставничестве армейских командиров, в суровом, ждущем взгляде парторга Серегина, в уважении товарищей, друзей. Она — смысл твоей жизни, жизни революционеров, с которых ты всегда старался брать пример! Они не хныкали, не мямлили, не подставлялись под удары — они действовали даже тогда, когда, закованных в цепи, их вели на каторгу! Дело надо делать — правое святое дело, а не копаться в собственных страданиях!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Праздник пролетел в один миг.

Утром третьего января горожане потянулись к предприятиям, конторам, учреждениям — пошел отсчет следующего года. И, как планировалось заранее, в цехах экскаваторного завода сразу началось внедрение в производственную жизнь новой системы стимулирования труда рабочих. Доселе известные понаслышке такие выражения, как «единый наряд», «КТУ» — коэффициент трудового участия и «конечный результат», по воле экономистов вдруг стали ключевыми словами в разговоре рабочих. Маховик перестройки медленно, но неумолимо набирал и набирал обороты…