Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 28)

Показался впереди, на дороге, всадник; по всему было видно, что спешил — гнал коня не жалеючи.

Спрыгнув у брички Мордовцева, верховой, с красным от ветра молодым лицом, возбужденный быстрой ездой, кинул к шапке руку.

— Товарищ военком, комбриг товарищ Милонов просил передать командиру эскадрона Мелентьеву, чтобы он не задерживался в Кантемировке — бригада уже погрузилась в эшелон и…

— Ясно, ясно, — остановил верхового Мордовцев. — Я и сам уже думал, что держим комбрига. Да и до станции теперь рукой подать… Мелентьев! — позвал он комэска, и тот тронул коня, подъехал.

— Мы тут сами, Мелентьев, — сказал Мордовцев. — Скачите в Митрофановку, ждут вас.

— Приказано было до Кантемировки, — возразил командир эскадрона в некоторой растерянности.

Мордовцев, а за ним и Алексеевский сошли с брички.

— Ничего, езжайте, — твердо решил военком. — Видишь: пусто кругом.

У Чехуровки простились с эскадроном. Мордовцев с Алексеевским по очереди пожали руку Мелентьеву, нагнувшемуся с коня, поблагодарили за помощь. Комэск белозубо улыбался, козырял; в следующую минуту эскадрон, подчиняясь его воле, резво ушел вправо — покатилось по снежной пустынной степи белое облако. А брички одиноко покатились дальше.

— Давай остановимся в Скнаровке, Николай Евгеньевич, — попросил Мордовцев. — Что-то я совсем задубел.

Алексеевский глянул на часы, согласился.

— Давай. Минут тридцать — сорок у нас есть.

В Скнаровке — соломенной, в печных дымах деревушке — они спросили у катающейся с горки ребятни, где можно остановиться, чаю попить?

Вперед выступила закутанная до бровей девчушка, назвала смело: у Лейбы, Михаилы Тимофеевича.

— Он самый богатый у нас, — добавила девчушка. — У него мед и самовар есть.

— Ишь ты, все знает! — засмеялся Алексеевский. — Как зовут-то тебя?

— Даша.

— А живешь где?

— Вона, напротив Лейбы.

— Отец-то дома?

— Не-а́! Они с дядькой Герасимом на войне сгинули. И мамка хворая.

— Так-та-ак… Ну спасибо тебе, Даша.

Лейба — чернобородый, в добротных валенках, в накинутом на плечи кожухе — вышел на крыльцо, встретил приветливо: распахнул ворота, и брички въехали во двор. Хозяин пообещал задать корма лошадям, «нехай товаришши не беспокоются, идут себе в избу».

— Говорят, ты самый богатый в Скнаровке, — шутил Алексеевский, — самовар имеешь. — Угостил бы чаем, а? Померзли мы.

— Отчего не угостить товаришшей-командиров? — добродушно гудел Лейба, и в черных его, глубоко посаженных глазах светились спокойные огоньки. Поторопил строгим взглядом домашних: застенчиво поглядывающих на заезжих людей невестку и жену: — Ну-ка, Прасковья, Пелагея, соберить на стол. Да пошвыдче!

Зашумел вскоре, заиграл сердитым кипятком ведерный почти, до блеска надраенный кирпичной крошкой самовар…

Колесников за минувшую ночь и половину этого дня[4] сколотил из разбитых своих полков новый отряд: с конницей и пехотой, вооруженной чем попало, насчитывалось теперь около трехсот человек. Он знал от Конотопцева, что Мордовцев и Алексеевский едут в Кантемировку, знал, что сопровождает их эскадрон, связываться с которым не имело смысла: фронтовые рубаки наводили ужас на его конницу, тем более пеших. Надо было поскорее уйти из Богучарского уезда, где население сплошь помогало Советской власти — сообщало чека и чоновцам о следовании банды, не давало продовольствия и корма лошадям, а в селах, где были отряды самообороны, вообще завязывалась перестрелка — там уж не до фуража и отдыха, унести бы ноги. Да, надо скорее вернуться в Калитву, там и с этим отрядом он будет хозяином положения: красные отправили уже конницу Милонова по железной дороге, вернулись в Воронеж курсанты пехотной школы, двинулись куда-то полки Шестакова и Белозерова. Судя по телеграмме, перехваченной свояком, большевики из Воронежского губкомпарта решили, что с ним, Колесниковым, действительно покончено, отозвали даже своих командиров отчитываться на пленум, праздновать победу. Оставили в том же Богучарском уезде два батальона да усилили отряды милиции и чека. Этим отрядам и приказано громить банды до конца, не давать им покоя ни днем, ни ночью.

Эти сведения о силах красных удачно добыл Сашка Конотопцев еще до боя у Твердохлебовки: попал в плен знающий эскадронный командир, молодой перепугавшийся парень. Он охотно отвечал на вопросы, надеялся, видно, что его оставят в живых, сказал, что три пацанки у него дома, жена только поднялась с постели, с лета лежала, но Сашка потом лично пристрелил эскадронного…

Словом, намерения красных были теперь Колесникову хоть и в общих чертах, но ясны, и он усмехался почерневшим от мороза и ветров лицом: рано прячете клинки, господа коммунисты! Не один из вас еще ляжет в эту мерзлую землю, отнятую у его батька, а, значит, и у него, не один еще большевик завопит дурным голосом на самодельной дыбе — Евсей, вон, мастак на всякие штуки, ему только мигни!..

Почти сутки Колесников шел с Мордовцевым и Алексеевским в одном направлении — на Кантемировку, но прятался в логах, лощинах. Круг через Кантемировку давал ему возможность выиграть время и пополнить банду: в тех же Талах к нему примкнули сразу пятьдесят два человека, ждали. В других селах пополнение шло не так успешно, но шло. За день прибавилось в банде до двухсот штыков, да сабель у него было сто десять, а это уже кое-что, с этим отрядом можно было проучить Мордовцева и особенно Алексеевского — не иначе, главный этот чекист подсылал к нему в Старую Калитву того парня с бомбами и наганами, хотел лишить его жизни. Ну ладно, чека, ладно! Поглядим еще, кто кого!

Двое конных из разведки Конотопцева все время держали отряд Мордовцева и Алексеевского в поле зрения. Отряд явно спешил, эскадрон шел на рысях, резво катились и тачанка с бричкой. Тачанка, пулемет, также сдерживали Колесникова — у него, кроме сабель, ничего уже не было, последний пулемет брошен под Твердохлебовкой, а обрезами много не навоюешь. Ладно, чека, езжай пока, живи.

Не советовал ввязываться в бой и Митрофан Безручко: надо передохнуть в Калитве, где-нибудь в лесах, залечить раны, собрать заново если не дивизию, то уж по крайней мере полк, а потом дальше думать. Говоря это, «политотдел» морщился, потирал бедро — все еще болело, проклятое, ныло.

За Бугаевкой Колесников решил повернуть на Фисенково, а там, через Криничную, на Старую Калитву. Дорога была знакомая, ночью он должен быть дома. Конечно, сразу в Калитву соваться опасно, надо послать Сашку, разнюхать, как там да что. А пока побыть на Новой Мельнице, отоспаться, Лидку потискать…

Подскакал Конотопцев — с красными, воспаленными от недосыпа глазами, с ухмыляющейся, знающей что-то рожей.

— Иван Сергеевич! — негромко, перегнувшись с коня, сказал он. — Эскадрон-то у красных… тю-тю! Повернул. Начальнички сами катют.

— Да ну-у?! — не поверил Колесников. У него от этой вести радостно ёкнуло сердце. — Ах, собаки! Думают, курвы, что все Ивану Колесникову, амба, что его теперь и бояться не надо. Так, чека, пришел и мой час, прише-о-ол!

Он окинул повеселевшим взглядом понуро колышущееся войско.

— Ты вот что, Конотопцев. Ленты красные найдутся?. Нацепи-ка на шапки троим-четверым. Флаг бы еще красный… Рубаха красная есть?! Давай рубаху, на палку ее нацепи, за рукава. И песню нехай поют хлопцы какую-нибудь, шо-нибудь про Буденного, революцию… Ленты вон тем, нацепи: Маншину, Кунахову, Ваньке Руденко… Сам нарядись, за командира будешь. Паняй!

…Через полчаса в Скнаровку въехал небольшой отряд — с флагом, с красными лентами на шапках; бойцы нестройно горланили какую-то разудалую песню.

Конотопцев, ехавший первым, подвернул к ребятне с санками, окликнул девчушку с розовыми, как яблочки, щеками.

— Где тут товарищи наши остановились, не знаешь?

Девчушка повела рукавичкой.

— А вона, у Лейбы. Чай небось пьют. У него самовар есть.

— Ага, чай пьют… Та-ак…

Четверка конных поскакала к дому Михаила Лейбы, скоро оттуда донеслись выстрелы, всполошившие все село.

Выстрелы эти были сигнальными: теперь на Скнаровку из ближнего оврага волчьей стаей ринулась вся банда…

Мордовцев, вышедший уже после чаепития во двор, видел, как приближались к дому конные — с красными лентами на шапках, со странным каким-то флагом. «Чоновцы, что ли, нас догнали?» — подумал он, а в следующую минуту «чоновцы» открыли пальбу…

Выскочил во двор Бахарев с оперуполномоченным Розиным; Бахарев бросился к пулемету, но в чекистов палили уже со всех сторон, и Бахарев упал, схватившись за грудь. Упал и Розин, он был ранен в левую руку, здоровой рукой выхватил наган, отстреливался. Из дома, из окон, вели огонь. Алексеевский с уполномоченным упродкома Перекрестовым и сотрудником губмилиции Поляковым — но что значили их три нагана против десятков обрезов и винтовок!

— Мыкола, кинь-ка в хату бомбу! — отчетливо услышал Мордовцев голос за плетнем, и скоро один за другим ахнули в избе три взрыва…

Теперь бандиты навалились на ворота — те рухнули под бешеным напором, конные и пешие разъяренной толпой хлынули во двор.

— В хату! В хату, Мыкола! И ты, Иван! — тонко и зло кричал бандит с лисьей мордой. — Гляньте, может, там сховался кто? Сюда его, на свет божий!

Схватили Мордовцева, бросившегося к пулемету, заломили руки, ударили прикладом винтовки в лицо. Навалились и на Розина — тот зажимал ладонью хлещущую кровью рану.