Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 26)
Мысли его опять вернулись к чекисту Павлу — если такие люди борются за Советскую власть, то ничем ее, эту власть, не сломить, она будто из железа. Разве выдержал бы кто-нибудь из банды такое зверство? Куда там! В любую веру после пяти розог обернутся, после первой зуботычины на колени упадут, а Павел… ведь не попросил пощады, не склонил головы!
«Эх ты, старый хрен! — корил себя Сетряков. — Не предупредил парня, мол, не ходи к нам в Старую Калитву, поймают тебя, не отпустят живым…» Он понимал, что корил себя, может, и зря, вины его тут особой не было. Но запала в душу лесная встреча, душевная беседа, уважительное отношение к себе. Жаль парня, очень жаль!..
Или с Лидой, пленницей, что вытворяют: не игрушка это, живой человек, дивчина. А над ней целым штабом измываются, свадьбу эту затеяли — на, дескать, Иван Сергеевич, атаман ты наш головастый, награду тебе за успешные бои, за расправу над красными продотрядовцами и сонными красноармейцами!.. Тьфу, паскудники!
Помочь бы Лидке, в самом деле, бежать, но как? Филька с бабкой Евдокией сговорился, застращал старуху: чуть что — скажи, мол, мне, старая, а не то… — и ладонью по горлу провел. И сотворит, бандюга, глазом не моргнет.
Ладно, может, поколотят Колесникова под Евстратовкой, может, Стругов и сам сбежит: побоится, поди, сидеть тут, красных ждать. Да и чего их ждать? Отвечать все равно придется, беги не беги. И куда с земли своей побежишь? Она все помнит.
…К ночи прискакал на Новую Мельницу Марко́ Гончаров. Кинул Стругову поводья коня, велел поставить его в конюшню, накормить. Сказал, что к утру должен вернуться в Криничную, там затевается «серьезнэ дило», что «красным там крышка». Марко́ говорил все это с пьяной ухмылкой, глаза его бегали по лицам недоверчиво слушавших Стругова и деда Зуды, все искали чего-то у них поверх голов и не могли найти. И дед Зуда догадался вдруг, что Марко́ попросту сбежал с поля боя, что «крышка» под Криничной не красным, а, наоборот, банде и Гончаров спасает теперь собственную шкуру. Но сюда, на Новую Мельницу, являться сейчас тоже было опасно, Гончаров, может, и не знал, что красный полк занял сегодня Старую Калитву, утром, не позже, они будут здесь… Что-то нужно было Гончарову в штабном доме, но что?
Скоро все прояснилось. Марко́ выгнал Стругова и его, Зуду, в пристрой, велел и бабке Евдокии «пойти прогуляться до сусидки» — у него-де важный разговор с Лидой, Колесников поручил «побалакать с жинкой с глазу на глаз». Бабка Евдокия молчком поскреблась к соседям, а Стругов с дедом Зудой потоптались на морозе во дворе, потянулись потом в пристрой.
Не прошло и пяти минут, как из дома донесся истошный и тут же задавленный крик Лиды, потом все стихло, как умерло. Сетряков встревожился, хотел было пойти узнать, в чем там дело, но Филимон захохотал, грубо дернул старика за рукав полушубка, усадил на место. «Не рыпайся ты, дурья голова. Сказано: семейные разговоры у них, нехай балакають…»
Он, оказывается, знал обо всем, посмеивался сейчас, вороша угли в грубке, сплевывал под ноги. К звукам из дома прислушивался чутко, даже дверь открыл, потом и этим не удовлетворился, вышел во двор.
Вернулся довольный, с блудливой физиономией, сказал:
— Все там в ладу. Лампа светит, балакають…
Часа через два, к полуночи, сунулся в пристрой Гончаров, от него несло самогонкой, рожа была красная, довольная.
— Ну, Филимон, пойдешь? — многозначительно подмигнул он Стругову. — Ще есть время.
— Хай йому грэць, Марко́ Иваныч, — булькнул горлом, засмеялся, махнул рукой Филимон. — Вы — командиры, а мы с дедом — люди маленькие… Заявится вдруг Колесников, шо я казать буду? Лидку он стеречь велел.
— Куда он там явится! — захохотал Гончаров. — Красные тут с часу на час появятся, а Ивану, похоже, того… — И он выставил вперед грязный палец давно немытых рук, выразительно щелкнул губами: чмок!.. — Да и всем нам… В чека умеют стрелять.
Марко́ смотрел при этом на Сетрякова, Зуда похолодел от мертвого его, ледяного какого-то взгляда — в глазах Гончарова стыл смертный, животный страх.
— А мы… як же нам? — у Филимона Стругова сама собою отвалилась челюсть, он медленно, но верно соображал, что и под Криничной Колесников разбит, что гонят его взашей где-то поблизости и теперь каждый из них должен подумать о себе.
— Сам-то… Иван Колесников… живой ай нет? — спросил Филимон Гончарова, который запахивал уже полы добротного полушубка, собирался уходить.
— Сам-то… Может, и живой, — усмехнулся Гончаров. — Лидку наказывал беречь пуще глаза… Го-го-го… Сладкая девка, Филимон, ох сладкая! Зря ты отказался.
Стругов вышел вслед за Марко́м; Зуда слышал, как они тихо переговаривались возле сарая, где стояли кони, спорили о чем-то. Потом Гончаров уехал в ночь…
Под самое утро Сетряков осторожно, на цыпочках, прокрался в дом. Филька спал, храпел беззаботно, пьяно. В передней все было разбросано, на полу разлита то ли вода, то ли еще что; у кровати Стругова валялся обрез, и дед Зуда поднял его, сунул за печь, в тряпье — пускай этот дурак поищет.
Лида, бедняга, видно, и не ложилась: несчастным белым комочком сидела на кровати, плакала…
Сетряков тронул ее за плечо.
— Беги, дочка, беги сейчас же, пока Филька не проснулся. Иди в Старую Калитву, там красные.
Она испуганно и недоверчиво подняла голову, несколько мгновений смотрела на Сетрякова непонимающим, затравленным взглядом; Зуда с содроганием увидел, что шея и грудь Лиды в синяках, что рубаха на ней вся изодрана; и жаль было дивчину до холода в сердце.
— Тикай, Лидка! — еще раз повторил дед Зуда. — Одягайся живее, скоро утро. Ну!
Она поняла наконец, соскочила на пол босыми ногами, стала хватать и натягивать на себя одежду, а Зуда ушел в пристрой; сердце его билось с надеждой — ну, хоть Лидке он поможет, хоть она вырвется из лап Колесникова. А завтра, глядишь, и он сам отправится к своей Матрене, падет ниц: прости, жена! Хочешь — милуй, а хочешь — казни…
Дед Зуда видел, как Лида, в пальто и наспех замотанном вокруг шеи платке, в валенках, тихонько вышла на крыльцо, скользнула за предусмотрительно отпертые им ворота, видел, как побежала она улицей хутора вниз, к мостку через Черную Калитву. Он заволновался, забыл сказать ей, что не надо идти по дороге, лучше напрямую, через снежный луг, но Лида и сама догадалась — сразу с мостка свернула на снежную белую целину.
Несколько минут спустя появилась во дворе бабка Евдокия — и откуда она взялась, ведь заперты теперь ворота, не иначе, через огород прибежала старая ведьма, задами! Она глянула на теплившееся огоньком оконце в пристрое, погрозила кулаком, и дед Зуда отпрянул к грубке: неужели видела, как он выпустил Лидку?
Выскочил во двор Филька — расхристанный со сна, взлохмаченный, на ходу всовывал руки в рукава полушубка, матерился. Бегом кинулся к сараю, вывел коня и без седла, бешеным наметом вылетел со двора, выдернул из ножен шашку.
— Господи, пощади! — шевелил блеклыми губами дед Зуда. — Жить ей да жить.
Стругов догнал Лиду на середине пути; маленькая беззащитная ее фигурка хорошо была видна на белом снежном лугу — полная круглая луна щедро заливала мертвенным светом всю округу. Филимон с угрожающим криком понесся к этой фигурке, прибавившей ходу, быстро удалявшейся — или это ему так казалось? — в сторону близких уже домов Старой Калитвы. Под ногами коня податливо хрустел снег, алчно взвизгивала в ночном морозном воздухе острая, любовно отточенная шашка.
— Дядько Филимо-о-он! Миленьки-и-ий!.. Не надо-о… Беременная я-а-а-а!.. — страшно, смертно кричала Лида, подняв ему навстречу руки, защищая ими лицо, пятясь в снегу, падая и поднимаясь вновь, а Стругов мордовал плохо слушающегося, отскакивающего от женщины коня, все выбирал момент для точного удара и наконец выбрал, хакнул с потягом, с наслаждением…
Спрыгнул потом с коня, потоптался, повздыхал — может, и не стоило девку рубить? Да что теперь!.. Вытер шашку о пальто Лиды, помочился и ускакал восвояси…
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Над Терновкой кружит в небе аэроплан. За ним тянется над слободой белое облачко листовок…
ОТ ИМЕНИ РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКОЙ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ ОБРАЩАЕМСЯ К ВАМ, КРЕСТЬЯНЕ, ЖИТЕЛИ ТЕРНОВКИ. ВАС ОБМАНУЛИ БАНДИТЫ-ДЕЗЕРТИРЫ, ТОЛКНУЛИ НА БРАТОУБИЙСТВЕННУЮ БОРЬБУ… МЫ ГОВОРИМ: БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ ДОБРОВОЛЬНО! НИКТО ИЗ МИРНЫХ ЖИТЕЛЕЙ НЕ БУДЕТ ТРОНУТ, ПОНЕСУТ НАКАЗАНИЕ ТОЛЬКО ГЛАВАРИ-ВДОХНОВИТЕЛИ И КУЛАКИ. КАРАЮЩАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ РУКА ЗАНЕСЕНА НАД НИМИ! ОДУМАЙТЕСЬ!
Телеграмма из Воронежа была категоричной: губкомпарт, Сулковский, вызывал Мордовцева и Алексеевского на пленум, двенадцатого декабря им надлежало отчитаться о разгроме банд Колесникова.
— Что ж, придется ехать, — со вздохом сказал Мордовцев. — Главное, конечно, сделали. Но сам Колесников еще жив, с ним немало бандитов. Живы Стрешнев, Варавва. Курочкин какой-то объявился… Многие из них попрятались в Шиповом лесу, скоро их оттуда не выкуришь. Надо бы нам еще тут пару недель побыть.
Алексеевский, соглашаясь, кивнул:
— Ты прав, Федор Михайлович, бандитов не добили, но теперь будет легче — с отдельными отрядами воевать проще.
— Как сказать! — возразил Мордовцев. — Мелкие банды, думаю, много нам еще бед принести могут. Они более подвижны, маневренны… И Колесников: живой — как флаг для банд. Пройдет время, он снова попытается объединить силы. Его к этому и Антонов будет вынуждать. Мелкие шайки ему ни к чему, он тянет руки к власти во всей России. Жаль, не добил твой Карандеев Колесникова. Все могло повернуться по-другому еще в Старой Калитве, у бандитов такого опытного в военном отношении главаря больше нет.