Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 13)
Усевшись поудобнее, Пархатый глянул на съежившуюся под промозглым встречным ветром Вереникину, посочувствовал ей: в таком пальтишке недолго и окочуриться. Надо бы бывшей этой офицерше кожушок какой при случае раздобыть, если… Богдан еще раз глянул на строгое лицо своей гостьи, — все, впрочем, будет зависеть от нее самой. Прежде всего она баба, пускай и бывшая чья-то жена, молодая и не дурнушка, с такой не грешно появиться в обществе, на той же Новой Мельнице. Он взял ее с собой намеренно: с одной стороны, пусть ее Сашка Конотопцев, как начальник разведки, прощупает, что за птица, а с другой, если все в порядке, не грех с нею будет и повеселиться. С третьей стороны, Вереникиной можно будет дать в полку какое-нибудь полезное дело — она грамотная, из барышень, гимназию, говорит, окончила, к тому же была или есть член эсеровской партии, он толком не понял. Что ж, связи Вереникиной и ее знакомства, грамота могут пригодиться, штаб Колесникова настойчиво укрепляет свои связи с Антоновым. А иначе и нельзя — нужны общие действия, тогда можно будет одолеть большевиков окончательно.
Пархатый вспоминал рассуждения Вереникиной, они казались ему правильными и толковыми. Она сказала тогда, в первый день, что, в общем-то, не собирается оставаться в Калитве, что вынуждена была пойти через их слободу, так как услышала о восстании еще в Павловске, побоялась идти через Богучар, там могли ее задержать чекисты. Если же она может оказать какую-нибудь помощь повстанцам, то будет рада — надо отомстить Советской власти за мужа.
Слушал Вереникину и смотрел ее документы не только Богдан Пархатый, но и оказавшийся по случаю в Новой Калитве Яков Лозовников — этот был заместителем у Григория Назарова, то есть приближенным к штабу Колесникова. Вдвоем они и допросили Вереникину, старались путать ее вопросами и даже пригрозили побить, но баба оказалась тертой: накричала на них с Яковом, сказала, мол, я вам не навязываюсь, не нужна, так и дальше пойду, в Ростове дел хватит, глядишь, в Донской области пригожусь, у Фомина. Там, видать, люди поумнее.
Пархатый понял, что они с Лозовниковым малость перегнули: действительно, баба эта может пригодиться и им. А на свадьбе надо угостить ее получше. Какие они, офицерские-то жинки? Свои, слободские, вроде бы и приелись…
Так, взбадривая себя и теша близкими планами, Пархатый время от времени обращался к Вереникиной с каким-нибудь вопросом, называл ее при этом по имени-отчеству, Екатериной Кузьминишной (так она потребовала), предлагал ей укутать ноги полостью или накинуть на плечи тулуп. Вереникина отказывалась, сидела в санях прямая, строгая, в праздничной белой накидке на темных волосах, с папироской в тонких пальцах. В тот день, когда она впервые появилась в Новой Калитве и была сначала доставлена к коменданту гарнизона, а потом к нему, Пархатому, на всех присутствующих в его штабной избе произвел сильное впечатление именно тот факт, что пришлая эта молодая баба курит. Такую здесь видели впервые — явно она была не из их мира. Да и претензии Катерина Кузьминишна сразу высказала господские: потребовала поместить себя в чистую и теплую избу, чтоб скота в ней не было и, не дай бог, вшей. Оказалось, что бывшая барынька не переносит и петушиного крика: бабка Секлетея, к которой Вереникину поставили на квартиру, петуха и двух кур держит теперь взаперти до самого пробуждения постоялицы… Да чего там, видать птицу по полету, видать!
Окончательно успокоившийся, Пархатый зябко передернул плечами — дует, однако, в шею. Протер тряпицей заплывшие глаза, повернул голову — Новая Мельница быстро приближалась. Навстречу им шла какая-то старуха, Богдан пригляделся, узнал Колесникову, хотел было остановиться, спросить ее из вежливости — чего, мол, Мария Андреевна, по такой слякоти ползаешь? И не подвезти ли тебя куда надо? Но потом передумал: Колесников и сам бы мог отвезти мать, если б захотел, а им назначено к полудню…
Так и пролетели мимо Марии Андреевны двое саней с новокалитвянами — с гармошкой, с лентами в лошадиных гривах…
Вереникину на Новой Мельнице встретили настороженно. Кате велели подождать в передней штабной избы, под присмотром Опрышки и Стругова, а Пархатому Сашка Конотопцев устроил форменный допрос: откуда эта дивчина, зачем привез ее прямо в штаб, кто смотрел документы?
Богдан отвечал как было: пришла Вереникина из-за Дона, задержал ее на окраине Новой Калитвы конный разъезд, бойцы проверили у нее документы, он тоже с Яковом Лозовниковым смотрел, не нашел в них ничего подозрительного. Тем не менее за Вереникиной в Новой Калитве круглосуточное наблюдение: время неспокойное, чека вполне может заслать своего лазутчика и в юбке, тут ухо надо держать востро, Богдан понимает, что к чему. Поэтому он и квартирной хозяйке, Секлетее, наказал: приглядывай, мол, за барышней, а в случае чего — бегом к полковому командиру. Но попрекнуть Катерину Кузьминишну не в чем: из дома никуда не отлучалась эти дни, и к ней никто не хаживал, из себя скромная, только насчет блох подозрительная да еще курит…
Пархатого слушали внимательно. Колесников, правда, не проявил особого интереса к Вереникиной: привез полковой командир бабу, ну и черт с ним. Сашка же Конотопцев, Нутряков и Безручко приняли в разговоре живое участие.
— Ты, наверное, в жинки захотел ее взять, Богдан? — хохотнул начальник штаба. — Дивчина молодая, образованная…
Пархатый помялся под насмешливыми и понимающими взглядами.
— Да какой там в жинки, Иван Михайлович?! — возразил он как можно равнодушнее. — Ну, явилась, рассказала… Нехай побудет у меня при штабе, раз Советской властью обижена, раз мужа у ней чека порешила.
— А не гадюку ли приголубив, Богдан? — Сашка Конотопцев, заложив длинные руки в карманы новеньких, сдернутых с продотрядовца галифе, расхаживал по горнице, и лисья его, поросшая светлыми волосами мордочка подозрительно и начальственно морщилась от важной этой мысли. — Ты с такими делами не шуткуй. Они, образованные, чего хочешь наплетут. Кусай тогда локоть.
— Ты — разведка, ты и проверь, — отбился Пархатый, жалея в душе, что привез сюда Вереникину, что ее, чего доброго, отнимут у него. — Но, я думаю, чего бы это ей голову в петлю совать? Молодая, не жила еще…
— О-о, ты их не знаешь, Богдан! — подал голос Безручко и колыхнулся большим и тяжелым своим телом. — Идейные — это, брат, страшные люди. Ты вот что, Сашка, — сказал он Конотопцеву, — ты ее поспрашивай, а я тож гляну, у меня на коммунистов нюх як у собаки. Аж в животе свербить на них начинает. Гляну только и сразу скажу: коммунистка это, к стенке ее, заразу!
Катя между тем сидела на прежнем месте, нога за ногу, курила. Она напряженно вслушивалась в голоса за плотной, дубовой дверью, но разобрать ничего не могла. Она понимала, что сейчас несколько высокопоставленных бандитов решают ее судьбу. Что они предпримут? Выматерят Пархатого и велят ей убираться на все четыре стороны? Или бросят по подозрению в какой-нибудь погреб, станут мучить, издеваться?.. Понимала и то, что должна что-то предпринять; пассивное ожидание — не в ее пользу. Штабные, конечно, строят догадки; догадки эти могут быть близки к истине — не с кретинами же она имеет дело! Среди бандитов есть люди образованные, толковые. Нет, не стоит больше ждать, надо действовать решительно, брать инициативу в свои руки в любых обстоятельствах — так учили ее Наумович и Павел Карандеев.
Катя решительно встала, шагнула к двери, рывком распахнула ее — к ней повернулись удивленные головы штабных.
— Господа! — сказала она обиженным и немного капризным тоном. — Не кажется ли вам, что неприлично держать даму в прихожей? Что семеро даже очень занятых мужчин могут и должны уделить внимание одной женщине.
Ее неожиданное появление, тон, каким были сказаны эти слова, заметно оскорбленный взгляд темно-карих красивых глаз произвели на членов штаба неотразимое впечатление. Первым подскочил к Вереникиной Нутряков, склонил прилизанную голову, забыто щелкнул каблуками стоптанных сапог — эх, когда-то он был первым в офицерских собраниях!..
— Просим извинить, уважаемая… э-э…
— Екатерина Кузьминишна, — уронила Катя снисходительное.
— Екатерина Кузьминишна, сами понимаете… э-э… время военное, обстановка и все такое прочее вынудили вас, точнее, нас… — Нутряков помахал в воздухе рукой. — И вдруг такая неожиданная гостья в наших забытых богом краях… Прошу вот сюда. И разрешите представить офицеров: командир повстанческой дивизии… э-э… генерал Иван Сергеевич Колесников.
— Очень приятно. — Катя с улыбкой подала руку.
— Просто командир, без генерала, — хмуро ответил на ее рукопожатие Колесников.
— Это Митрофан Васильевич Безручко, — продолжал Нутряков, подводя Катю к тяжело поднявшемуся со стула человеку. — Наш начальник политотдела.
Безручко протянул руку, хмыкнул.
— Это… — повернулся было Нутряков к Сашке Конотопцеву, собираясь представлять того в звании штабс-капитана, но Сашка опередил его, резко шагнул к Вереникиной.
— Попрошу документы. Настоящие!
Катя спокойно открыла сумочку, протянула листок с отметками Наумовича.
— Вот, пожалуйста. Настоящие.
Конотопцев сунул мордочку в бумагу, словно нюхал ее, с трудом читал большой прямоугольный штамп: «РСФСР… Павловское… уездное… полит… бюро… по борьбе с контр… с кон-тре-во-люци-ей… спеку-ля-ци-ей, са-бо-та-жем…». «Саботажем» — это что? — спросил Вереникину.