Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 102)

Всего один раз видел его: вели по коридору на допрос. Больше не мог, не хотел, боялся. — Шинкевич вздохнул. — Боялся: доберусь — и всю обойму всажу. Убеждать не надо меня, знаю, чист, а иногда подумается: Резниченко ведь за себя подставил. Положа руку на сердце, пойди я тогда, так же повел бы себя…

История врезалась в память. Приехав домой, Калинин довольно точно по горячим следам записал ее.

Рассказ вскоре был напечатан в газете.

Успех он имел, писем и звонков было много. Хотя Калинину пришлось и оправдываться, что рассказ не о расплате за беспечность и потерю бдительности, а о бесконечно тяжелой, опасной работе милиции.

Одна пожилая интеллигентная семейная чета даже наведалась в редакцию, чтобы специально засвидетельствовать, что в момент, когда стреляли на базаре в милиционера, они находились в шаге от преступника.

— Мы меняли Анютиной мамы колечко с бриллиантом на муку, — поддерживая супругу под руку, говорил старичок, — и когда этот бандит выстрелил, у меня колечко выпало и покатилось в пыли. Так и не нашлось.

Старичок поглядел под ноги так, словно след колечка мог отыскаться на полу кабинета.

— Да, — замечая улыбку на лице Калинина, продолжал он без обиды, — сейчас этому можно улыбаться, а тогда нам с Анютой пришлось…

Калинин улыбался не тому, что они рассказывали. Он вдруг себе представил, что был уже, наверно, тысячным слушателем истории с колечком…

Прошло три месяца. Калинин уже изрядно забыл о своей публикации, как вдруг однажды воскресным утром раздался звонок в дверь. Жена и дочь совсем недавно отправились в детский сад на утренник. Калинин не сомневался, что они забыли что-то и вернулись.

Он открыл дверь. На пороге стоял пожилой, лет шестидесяти, мужчина невысокого роста в коричневом кожаном полупальто. Шапка на голове тоже была кожаная, только черного цвета. Он неловко переминался с ноги на ногу, смущение было на его морщинистом лице.

— Вы Калинин? В газете работаете? — спросил, помолчав.

— Да, — кивнул Калинин.

— Фадеев Николай Кузьмич, — представился мужчина.

Смущаясь больше прежнего, он вытащил из внутреннего кармана полупальто свернутую газету, ту самую, с нашумевшим в свое время рассказом.

Пока пришелец медленно разворачивал газетку, Калинин вспомнил: Фадеев — это же один из троих, кто отправлялся задерживать Гаврилина.

— Входите, входите, — попросил он.

В коридоре помог нежданному гостю снять кожанку. Еще через минуту они сидели в комнате друг против друга.

— Хотел сразу зайти, — сказал Фадеев, — да не получилось. Язва, будь она неладна. — Он провел указательным пальцем по животу, грустно улыбнулся, спросил: — Гурьев, это ведь Гаврилова вы так окрестили в рассказе, не правда ли?

— Гаврилина, — машинально поправил Калинин и кивнул.

— Думаете, может, вот, пришел хвастаться своими подвигами…

— Ну что вы, что вы!

— Да нет, это я сам от неловкости, извините, — смешался, потупился он опять. — Вторгся вот к вам.

— Пойду принесу чаю, — сказал Калинин.

Ему хотелось дать гостю оправиться от смущения.

Когда он вернулся, пришелец освоился, сидел свободно, закинув ногу на ногу. Развернутая газета лежала на столе перед ним.

— Понимаете, — сказал он, пододвигая к себе стакан, — для меня этот рассказ как свидание с молодостью, с боевыми моими товарищами. В ту ночь, да что ночь, в одно мгновение я лишился лучшего друга. — Голос Фадеева надломился, дрогнул. Он спешно чуть дрожащей рукой взялся за стакан и медленными глотками пил чай.

— Виталику Резниченко на другой день двадцать один исполнялся, он нас всех помоложе был. Я подарок ему приготовил, зажигалку. Не пришлось вручить. — Собеседник помолчал. — Резниченко почти всю войну прошел, ранен был, взрывом на метр в землю закапало, еле отрыли. Выжил, а вот ведь…

— Вы тоже на фронте были?

— Шинкевич рассказывал? — спросил гость.

Калинин кивнул.

— Был… Две Славы имею. Мы почти одновременно все в органы пришли. С Виталием еще до этого на врачебной комиссии познакомились, он меня и зазвал потом в милицию, так бы я в деревню уехал. Да, — тяжело вздохнул Фадеев, — если бы не та ночь. — Он помешал ложечкой чай, отодвинул стакан.

— Последовательность операции вы четко нарисовали. Я читал и еще удивлялся, будто сами там были. — Фадеев вскинул голову, посмотрел Калинину в глаза.

— Что удивительного, как узнал, так и записал.

— Ну другие начнут присочинять: от правды камня на камне не останется. А вы молодец. Старались описать все точно, как было?

— Вроде бы, — сказал Калинин.

— Я к тому, что в одном месте у вас маленькая ошибочка. Где вы пишете, что Гаврилин сам открыл дверь. Хотите, расскажу, как в самом деле?

— Еще бы, — Калинин подался вперед.

— Гаврилин точно был у любовницы, когда постучал Виталий Резниченко, Хлыстова сказала: «Халат накину, отопру». Штришок вот какой. Правее от двери в квартиру была другая дверь, в чулан. Квартиру и чулан разделяла капитальная стена. Кто бы мог знать, что Гаврилин прорубил лаз в этот чулан. Пока любовница тянула время на одевание, — верно, не долго тянула, — нырнул в лаз и через щель в двери чулана глядел в коридор. Мы с Найденовым Колей, с участковым, стояли у входа с лестничной площадки в коридор, курили. Нарушение, конечно, но, будь он в квартире, он бы не увидел. Беда в том, что он видел всех нас и решил прорываться любой ценой. Выстрелы раздались, как только отворилась дверь. Понимаете, все внимание на квартирную дверь, а он из чулана… Он у нас на прицеле и не был. Ну, а остальное вот, — Фадеев отчеркнул строчки в газете.

— Да, это любопытно, я, откровенно, не знал, — сказал Калинин.

— Рад буду, если пригодится, — подхватил Фадеев. — Вообще, если бы вы согласились написать побольше, я бы много чего порассказал. Парень замечательный! Он ведь много не успел.

— Тут есть о чем подумать, — сказал Калинин. — Одно дело — газетный рассказ, а побольше — это ведь повесть должна получиться?

— Ну, что в моих силах, рассчитывайте. Вам, например, что-нибудь известно о человеке, с помощью которого был найден Гаврилин?

— Да нет вроде, — Калинин пожал плечами.

— У вас он под именем Севидова, а настоящее его имя… — Фадеев запнулся, наморщил лоб. — Вот склероз, — он рассмеялся. — А ведь это дело о баргузинских соболях проходило и через мои руки. Так доживешь, пожалуй, что собственное имя на бумажке будешь записывать для памяти…

Собеседник Калинина стал словоохотливым, говорил еще и еще.

Калинин почти не слушал, сидел и чувствовал, как неприятный холодок расползается внутри. Он отчетливо вспомнил, как Шинкевич, закончив свой рассказ, оговорился:

— Тут все правда. Только спекулянта с баргузинскими соболями я придумал на ходу. Гаврилина взяли немножко иначе. Истину пока лучше не трогать.

Значит, дела о баргузинских соболях не существовало, а Фадеев только что утверждал, будто оно проходило через его руки. Может, были все-таки какие-то соболя и Фадеев спутал, память подвела? Нет-нет, исключено. Запамятовать то, что связано с гибелью твоего лучшего друга, с твоим собственным тяжелейшим ранением, тут какой склероз нужно иметь.

Калинин украдкой поглядел на гостя. Улыбка виноватого в своей забывчивости человека все еще была на его губах, и внезапное сомнение шевельнулось: тот ли человек собеседник, за кого выдает себя?

В следующую секунду сомнение переросло в уверенность: не мог милиционер Фадеев пойти к журналисту, притом на дом, чтобы просить написать книгу о друзьях юности. В голову бы не пришло такое, совесть бы не позволила. Не мог, и точка.

Хорошо, хорошо, пусть это не Фадеев, а кто тогда? Мысли беспорядочно прыгали. Единственный человек, который мог прийти за какой-то выгодой, — Гаврилин. Но он мертв.

Мертв?

У Калинина кровь прилила к вискам. Никто не говорил ему, что Гаврилина нет в живых. А он не интересовался дальнейшей судьбой преступника. Просто зачислил в мертвые. Автоматически. Так естественно казалось. А вдруг выкрутился, выжил? Не случайно ведь Шинкевич сказал не все.

Полудогадки мелькали одна за одной. Калинин испугался, что мысли его написаны на лице.

— Пойду принесу еще чаю, — сказал он, забрал стаканы со стола и неторопливо вышел из комнаты.

Большого страха Калинин не испытывал. Хотя было не очень приятно находиться вдвоем под одной крышей с человеком, который явился под чужим именем.

Пока закипал полуостывший самовар, Калинин пытался припомнить, найти фальшь в поведении гостя. Нужно было признать: вел он себя естественно. И все-таки он не Фадеев. А вот кто, сам на этот вопрос Калинин не мог ответить. И сообразить, чего хочет от него добиться своим визитом гость, тоже сразу не мог. Размышлять было некогда. Важно было поскорее выпроводить непрошеного визитера. «Если еще захочет уйти», — от этой мысли у Калинина вспотели ладони. Он постарался взять себя в руки, налил стаканы и понес в комнату.

— Пожалуй, я соглашусь с вашим предложением, — сказал он, входя, — но при условии, что вы мне поможете.

— Какие сомнения, я предложил ведь уже, — гость заулыбался, обнажая неплохо сохранившиеся зубы.

— Давайте перейдем в другую комнату, — попросил Калинин. — С минуты на минуту придут родственники, а там никто не помешает.

Калинин чуть напрягся в ожидании: согласится гость или откажется. Отказался!

— Зачем? Для знакомства и так засиделся, — он поглядел на часы. — Теперь приглашаю к себе. Имею кое-какие вырезки, фотографии. Позвоню с вашего разрешения в понедельник.