Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 100)
— Стой, — мать попыталась приподняться, но не смогла, — стой. Сходи сначала к Леониду Семенычу, позови его сюда. Скорее только, скорей.
Петька бросился к двери.
Леонид Семенович не открывал. Петька минут пятнадцать колотил в дверь. Наконец понял, что ему не откроют, и вернулся домой.
Машенька спала. Щеки порозовели, и дышала она ровнее, глубже, чем обычно. Петька накрыл ее шубой, подошел к кровати. Мать лежала с открытыми глазами, ресницы чуть подрагивали.
— Где он?
— Не открывает, наверное, ушел.
— Сходи, — голос был еле слышен, отдельные слова не доходили до Петьки, — люди… к ним… — мать прервалась на полуслове.
Петька немного постоял у кровати и отошел. Потом он отрезал себе тонюсенькую, почти прозрачную на свет дольку колбасы, долго держал ее во рту, борясь с острым желанием проглотить сразу же, не разжевывая.
То, что осталось от кружочка, спрятал так, чтобы не смогла найти Машенька. После этого Петька присел у печки с ножом в руках: нужно было одолеть неподатливую фанеру, развести огонь…
Петр Иванович так и не сомкнул глаз в эту ночь. Но он не чувствовал усталости. Хотелось выбраться из машины, размять ноги и затекшую спину.
Воспоминания не омрачили его. «После учений надо бы съездить в Москву, проведать Машу», — подумалось ему. У Марии Ивановны давно была своя семья: муж, трое детей. И она ничего не помнила — восприятие мира, оставляющее следы в памяти, пришло к ней лишь год спустя, в детском доме. А Петр Иванович никогда не рассказывал ей о событиях той страшной далекой зимы.
Их нашли на одиннадцатый день после смерти матери. Леонид Семенович умер днем раньше. Когда пришли незнакомые люди, в кармане Петькиного пальтишка оставались еще два кусочка колбасы. Он их берег, хотя Машенька плакала уже постоянно и беззвучно, почти как мать в свои последние дни. Выходить Петька боялся. Боялся не за себя, он не мог оставить сестренку одну. Брать с собой? Вряд ли б она вынесла, силенок ее еле-еле хватало для того, чтобы добираться от двери к печке.
На стук Петька откликнулся не сразу. Он был занят делом: кромсал дверь в комнату — щепку за щепкой, расцарапав и ободрав до крови руки, не чувствуя боли. Без тепла они бы не выдержали и дня, он знал это точно. И отчаянным усилием превозмогал слабость, желание лечь и не вставать больше, уснуть. Но он не давал себе спать днем. Неделю назад он обошел все квартиры в подъезде, стучался в двери — никто не открывал. Дом опустел. И поэтому он сначала не поверил в стук за дверью. Такое уже случалось с ним не раз за последние дни — слышались шорохи, голоса, звуки. Петька ничего не знал о слуховых галлюцинациях.
Спустя некоторое время, так и не выпуская из руки ножа, он подошел к двери, открыл ее. На пороге стояли трое мужчин в шинелях и в шапках с опущенными ушами.
Потом был до отказа забитый детьми грузовичок с навесом, дорога. «Дорога жизни» — это он узнал много позже, спустя годы. Тогда же он выяснил подробности о своем отце. Тот погиб в сорок четвертом, так и не узнав никогда о том, что спас своих детей, подарив им те самые одиннадцать дней… Потом был детский дом, суворовское училище, военное. Много чего было в жизни Петра Ивановича. Но уже ничто из последующего не осело в его памяти столь глубоко, как та зима.
Месяц назад Петр Иванович возился с малышом-внуком, шестилетним Борькой. И совершенно неожиданно, глядя на тоненькие детские ручки, крохотное тельце и такие наивные вопросительно-ищущие глаза, поймал себя на мысли: «А если он? Что было бы, смог бы, нет?» Кто мог ответить на его вопрос? Только жизнь отвечает на большинство вопросов, которые мы ей задаем. Но Петр Иванович был твердо уверен — Борьке не придется испытать того, что выпало на его долю. Он не допустит этого.
Сашка вел командирскую машину уверенно, даже лихо. В нем тоже не было заметно усталости. Сашка помалкивал. Петр Иванович временами бросал на него взгляд — новый водитель начинал нравиться ему. И в глазах, полуприкрытых, много повидавших за свою жизнь глазах полковника Стеблева не было ни усмешки, ни снисходительности.
Валерий Привалихин
БАРГУЗИНСКИЕ СОБОЛЯ
Ничем бы эта долгая езда Калинину не запомнилась, если бы не дорога — и попутчики. Единственным соседом по купе фирменного поезда оказался высокий, спортивного вида пожилой мужчина. Виктор Брониславович Шинкевич прежде работал в уголовном розыске, а теперь был полковником в отставке. Как он шутил, на отдыхе ему вышел отдых: он ехал из санатория.
Старый полковник мог что рассказать и рассказчиком оказался толковым. Порой Калинин спохватывался: только что вроде стояли на одной крупной станции, и вот другая — так быстро за разговором летели часы.
Постепенно все-таки некоторая монотонность, неизбежная, когда говорят об одном и том же предмете, обозначилась.
— Вы все об удачах, — сказал Калинин, возвратившись в купе на крупной станции с ворохом свежих газет. — А ведь наверняка было: с ног сбивались, хотели распутать дело, а не удалось?
Полковник, взяв в руки газету, задумался, медленно покачал головой:
— Особенно важные — нет.
— Но по крайней мере годы тянулось? — не хотел сдаваться Калинин.
— Да, такое бывало.
Шинкевич перебрал газеты, стопкой сложил на край столика.
— Представьте себе, — начал он, — базар первой послевоенной осени. Никакими красками его, конечно, не напишешь. Уж если пытаться, то всеми сразу — такая пестрота. И деньги, конечно, были в ходу, но чаще обменивали на продукты вещи. Чего только не несли! От перин и трофейных аккордеонов до патефонных и швейных иголок, тоже неотечественных. Золотишко время от времени мелькало. Оружие реже, но и оно выныривало нет-нет. Одежда — самый ходовой товар: телогрейки, обмундирование разное, костюмы, отрезы. Этакая полубарахолка. Публика — самая разношерстная. Голодно, на одни карточки не просуществуешь, ноги сами на базар приведут.
Нам базар сколько хлопот доставлял, столько и помогал. Половину — это, пожалуй, привру, но много квартирных краж и грабежей в темных закоулках мы на базаре распутали или зацепку нашли.
Там и произошла завязка этой истории.
Мы тогда тщетно пытались раскрыть один грабеж. Раздели знаменитого ученого-геолога. Он по просьбе студентов почти до полуночи читал лекцию, потом студенты его провожали. Шагов за триста до своего дома он отправил провожатых обратно. На этих-то метрах его встретили и раздели.
Дело тянулось с весны. Ученый никуда не жаловался, не торопил нас, вскоре уехал в экспедицию в Саяны. Нам тем более хотелось сделать ему приятное. Когда особенно хочется, я замечал, случается все наоборот.
Да… Профессорские вещи как в воду канули. Думали, что их в другой город переправили. Вдруг серый в крапинку пиджак с чернильным несмываемым пятнышком — профессор носил самописку в нагрудном кармане — попался на глаза нашему сотруднику. Вдвоем с дежурным милиционером он задержал колхозника из ближнего села. Тот был ни при чем, просто приодеться хотел, гимнастерка со споротыми погонами надоела. Сразу сообразил, что попал в переплет, глазами указал на стоящего в пяти шагах невысокого парня. Парень стоял спиной к оперативнику и постовому, но каким-то нюхом угадал опасность. Постовой успел сделать два шага к нему. Парень резко обернулся. Локтем одной руки прикрывал лицо, в другой руке был пистолет. Он выстрелил два раза и побежал. Постовой упал.
Народ кругом, стрелять нельзя, тут опытный оперативник растеряется, а тот в розыске новичок, из вчерашних фронтовиков. Замешкался, сперва кинулся помогать постовому.
В итоге, кроме профессорского пиджака, похвастать было нечем. Да и пиджак достался ценой двух ран постового.
Раны его были неопасными, обе пули застряли в мякоти ноги, но крови он потерял много. Из-за этого, видно, и поползли слухи, что на базаре наповал убили милиционера. Кровь, страшно, а у страха глаза велики.
Мы не опровергали слухов. Считали, что наше дело — преступников ловить. Наверно, правильно считали. Хотя, знай о последствиях, мы все-таки обратили бы внимание на слухи. Не буду об этом, задним числом проблемы легко решаются. А последствия были серьезные.
Шинкевич помолчал с минуту, нахмурил лоб, решая для себя что-то, продолжал:
— Без дел не сидели, а тут еще одно подкинули. В городском загсе украли из стола около тысячи рублей и печать. Денег сумма невелика, три буханки хлеба по-тогдашнему не купишь на них. Но вот печать. Разверните слово «загс». Умелые руки с этой печатью такие акты гражданского состояния состряпают, голова кругом пойдет.
Мы искали. Первый день результатов не принес, второй тоже проходил без успехов. Проверяли всех, кто приходил в загс, а посетителей было много. А к вечеру второго дня в райотделе появилось письмо. Пришло оно официально, по почте, но штемпеля не было. Печатными крупными буквами карандашом было написано на треугольнике: «Начяльнеку милицыи срочна».
Мы только-только вернулись с одной операции, я докладывал Григорьеву. Тут принесли бумаги, письмо лежало сверху. Как сейчас, вижу серый треугольник с загнутыми острыми углами.
Григорьев слушал меня и одновременно читал.
— Погляди, — протянул он мне эту бумагу, — какое письмо.
Письмом в общепринятом смысле это послание не назовешь. Нарезанные из газетного текста, подклеенные одна к одной без интервала между словами буковки: