Николай Иванов – Северный ветер (страница 5)
…И мост, и водокачку «взорвали» без проблем. Несколько замечаний сделал дятел, но уже без майора, которого сменил отыскавшийся после ночи комвзвода. Но когда хрен был слаще редьки?
– Выдвигаемся к месту следующего занятия – парашютной вышке, – сжимал кулаки и желваки Брусникин, явно недовольный результатами самоволки. – Перед прыжком все кричат: «Слава ВДВ». Дальше или шагаете вниз сами, или с помощью пинка под зад. Но десантным войскам всё равно – слава!
– Или – Вася, – оскалился Синяк, вспомнив из времён СССР присказку про лозунг «Слава КПСС – Славе слава».
Зря закусился: юмор не остался без внимания и на этот раз:
– Все Василии – выйти из строя!
Шеренгу покинули трое, даже Ермак, чья фамилия перекочевала в позывной, а имя, кроме писаря, уже никто и не помнил. Они и получили команду нести к парашютной вышке автомобильное колесо, приготовленное для дымовой завесы. На войне умирают, конечно, в одиночку, но ответственность за любые прегрешения всё равно коллективная.
– Синяк, ты идиот. Тебе сидеть в туалете и кричать «Занято»! – пнул благодетеля Ермак. Вообще-то ему больше подходил позывной «Гиббон», потому как ходит даже в строю исключительно «правая рука – правая нога». А тут бежать по узкой тропе…
– За мной бегом – марш!
Лейтенанты бегают быстрее майоров, отчего пункт «В» более ненавистен.
– Я сказал – нести, а не катить! – не давал юмору покинуть армейский строй взводный. Впрочем, в армии и без него всегда круглое толкали, квадратное катили.
До парашютного городка добежать не удалось: растопырив тараканьи лапы, над дорогой завис дрон.
– Противник справа! – бросил старший лейтенант подчинённых на операторов, управляющих «птичкой». А десантникам, поди, плохо порвать в клочья врага при численном превосходстве.
В солдатиков, безмятежно пыхтящих сигаретками, воткнулись два десятка автоматных стволов. Брусникин пальчиком потребовал у пленников пульт управления, те попытались возразить, но угрожающе звякнули затворы: за командира забросим вместо дятла на сосну!
Получив игрушку и приноровившись к управлению джойстиками, старший лейтенант поднял квадрокоптер над деревьями, увёл его в сторону военного городка. Не позволяя никому заглянуть в экран, подвесил «птичку» над местным кафе. Высмотрел идущих на обед женщин. Встрепенулся:
– Перекур тридцать минут.
Лейтенанты точно бегают быстрее майоров: «птичка» ещё не успела вернуться к истинным хозяевам, а сосны уже заштриховали его фигуру. Не комвзвода, а свободный углерод – где хочет, там и бывает…
– Занятный у нас лейтёха, – вздохнул Синяк, усаживаясь с Васьками на колесо. – Надо коллективное завещание за него написать: похоронить у входа на кладбище. Под вертушкой, чтобы и после смерти под юбку каждой бабе заглядывал. Навоюем с таким. Угу, да.
Только кто же загробным голосом вещает о будущем перед отправкой на фронт? Соседи по колесу спихнули дурня в снег, а настроение перебил Незабудка, в освободившуюся минуту продолживший обучение сержанта:
– Вот так губки вытягиваешь, вот так. Дуй!
Под шипение и присвист новоявленного духовика рядом с привалом плюхнулась Бабой-ягой на живот «птичка». Операторы вытащили её за шиворот из снега, начали зыркать по сторонам, выискивая пути отхода.
– Смотри. – Флейтист выпростал свои губы-ниточки, уложил их на чашечку мундштука. Хватанул воздуха и курочкой принялся клевать перед собой невидимые нотные зёрнышки. Из них полилась умиротворённая музыка, под которую, как под дудочку пастушка, послушно поплёлся за хозяевами вновь поднявшийся над просекой квадрокоптер.
Десантники в ожидании взводного натаскали сухих веток, разложили костёр. В выигрыше оказались Васьки, вольготно расположившиеся перед огнём на колесе, остальные переминались на ногах или довольствовались сидением на корточках. Служба для солдата идёт не только во время сна, но в ещё большем блаженстве при отсутствии командира.
– Ермак, оставь на затяжку.
– Вот я удивляюсь нашему Купцу. У самого целое Подмосковье сигаретных ларьков, а он стреляет бычки.
– Потому и ларьки, что стреляет. Угу, да! – вывел формулу успешного бизнеса Синяк. – Хорошие учителя были.
– А у нас в Махачкале поставили первый в мире памятник русской учительнице, – попросил не трогать профессию Историк.
– Ленушок, роднуш, да не волнуйся ты. Не отвечал, потому что занятия. – Москвич занялся привычным увещеванием жены, не обращая внимания, что разговор влетает в чужие уши.
– Выдыхай в прорезь. – На молодожёна не обращал внимания только флейтист, продолжая измываться над сержантом, взводом и сидящими на ветках снегирями. Несмотря на «пивные» животы, те легко сгибались в три погибели и выклёвывали из веточек под тоненькими ножками вкусности. Чем не ресторан с живой музыкой на свежем воздухе! В отличие от дятла, не перебивали они и мужские разговоры. – Верхняя и нижняя губа каждая должна рождать свой звук. Прессом выдавливай изнутри воздух, животом работай…
– Композиторы, заткнитесь, а? Дайте Москвича послушать, – попросил Ничей.
– А я со своей плохо расстался, – вдруг ни с того ни с сего поделился проблемами семейной жизни Купец. Скорее всего, музыка вкупе с воркованием молодожёнов всколыхнула воспоминания, в которых он чувствовал свою виноватость. И вот перед боями вызрело желание то ли повиниться перед женой, пусть и заочно, то ли оправдать себя. Невысказанность бередила душу, она тоже выглядывала из прошлой жизни, которая вдруг оказалась невероятно дорога.
– Расставаться надо без злобы. – Ермак, грея над огнём выскобленные снегом, как наждачкой, руки, попробовал поучить семейной жизни сослуживца.
– Так заколебала ревностью, – всё же оправдался, но без злобы, обладатель сигаретного ларька на каком-то рынке в Подмосковье. – Перед отправкой подошли к озеру уток подкормить. Подплыла одна уточка, селезень куда-то, идиот, отвлёкся. Даже в этом попрекнула – такой же кобель, одну оставляешь…
Степень доверия к семейной тайне на этом закончилась, да и не проявилось у окружающих особого интереса к чужим воспоминаниям. А скорее щадили что-то своё, потаённое и в чём-то похожее: из гражданской жизни, несмотря на домашние неурядицы, веяло уютом. А угли в собственном костре нельзя доверять ворошить чужой кочергой. Война нынешняя хотя и считается войной позывных, но у каждого солдата есть собственное имя. Вон Цыган, третий Василий на колесе, кутается в воротник с носом, молдавские глазки остекленели на морозе.
– Цыган, как тебе русская заграница?
– В Европе теплее.
– О-о, мы ещё и по Европам покатались? – не поверил Синяк, наверняка дальше гастронома никуда не отлучавшийся. Хотя не с первого же класса попрошайничал, какая-то биография же имелась…
Молдаванин на иронию не отреагировал, остался сидеть недвижимо. После прозвучавших семейных драм беседа не клеилась, а морозец крепчал. Без разговорной толчеи он всегда ядрёнее, и Синяк, удивляя телевизионными познаниями, подтолкнул беседу дальше:
– По Шенгенской визе?
– По фронтовой карте.
Выбор между Шенгеном и военной картой слишком был противоположен, и все обернулись – рассказывай.
– И куда вывела? – попросил уточнений Историк, которого любопытным делала профессия.
– В Берлин. К Рейхстагу.
Сопоставить Великую Отечественную с войной нынешней оказалось сложновато даже учителю истории, но на этот раз молдаванин сам не стал томить:
– У нас в Кишинёве отряд поисковый был. Поднимали останки бойцов. У одного из солдатиков прочли медальон, нашли родственников в Туле. Те попросили привезти прах. Кости хорошие оказались, кофейного цвета, хотя солдат оказался из штрафников.
– А какие ещё могут быть кости? – не упускал ни одной возможности уточнять незнаемое Историк.
– Белого цвета. Такие надо зарывать обратно в землю и отмаливать человека. А туляка приняли решение доставить на родину. Границы уже были закрыты, ехать пришлось через Европу, Польшу, Беларусь. Вот и решил завезти бойца к Рейхстагу, до которого тот не дошел в 44-м.
Неизвестно, сколько бы стояла над поляной тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре да тихой мелодией флейточки, если бы не Купец. Он что-то подсчитал в уме и с удивлением сообщил:
– Мужики, а ведь мы все родились в Советском Союзе. Мы с вами, чёрт побери, последние оттуда. Получается, что это СССР защищает сейчас Россию. Дела…
Каждый попытался окинуть время от дружбы народов до войны с некогда братской Украиной. Не выходило. Шёл сбой в сознании.
– Хорошо, если кто-то и нас вот так найдёт и развезёт по домам, – помечтал о более житейском Синяк.
– Идиот, – вторично выпихнул в снег соседа Ермак. Вернулся к совсем безобидному: – Тувинец, твоим воем только духов вызывать.
– Причём злых!
Накаркали: у костра вырос Брусникин. Стёр шапкой светящийся на солнце ореол из бусинок пота на стриженой голове, перерезал взглядом каждого, кто попался в прицел глаз. Рейд в кафе, судя по всему, результатов не дал, и «птичка» уже через минуту снова наблюдала бег пятнистой десантной гусеницы с автомобильным колесом на хвосте.
– О-о-о, – стонал Синяк, не умещаясь на тропе и проваливаясь в снег глубже остальных. – Хоть бы побыстрее или по домам, или на войну.
У войны любимая дорога – узкоколейка, не дающая никаких шансов увернуться попавшемуся навстречу солдату!