Николай Иванов – Северный ветер (страница 7)
Новостей от командиров до сержантского уровня доходит с гулькин нос, они отсекаются от лишних ушей на батальонных, ротных и взводных подступах, и Маадыр лишь кивнул в сторону врага:
– Быть готовыми. Слушай, а ты чей всё же будешь? Не для протокола. Интересно и… на всякий случай.
Последняя фраза на войне слишком конкретна, но Ничей, потерев в раздумье шрам, тем не менее согласился поделиться биографией.
– Поволжье, – обозначил место проживания, но ткнув в белый свет как в копеечку: того Поволжья – пять Германий, а в дельте Волги ещё три Прибалтики утонут, даже не успев подать сигнал SOS. – Я просто дал слово директору завода не светиться.
– С чего такие тайны?
Ничей скосил глаз на сержанта, перевёл взгляд за ствол пулемёта. Игры в секретность, если и были, кончились. Пора и впрямь кому-то доверять тайны. На тот самый «всякий случай», которых на войне как блох на собаке.
– Завод наш оборонный, но по каким-то причинам не попал под санкции. А половина машин в цехах зарубежные. Если узнают, что рабочие пошли на СВО, спохватятся, перекроют кислород. А это запчасти. Оно нам надо – останавливать производство во время войны?
Ответа не требовал, продолжил сам:
– Наших заводских уже двое погибло. Хоронили без памятников и салютов. Вроде обидно, в городе многие недовольны замалчиванием, наиболее рьяные патриоты внесли руководство завода в число ждунов. Но, как говорится, есть у Родины тайны, которые умирают вместе с солдатом. Так что всё для блага Отечества, даже в ущерб репутации. Я так понимаю.
– Но у тебя наверняка бронь от мобилизации, раз на оборонку работал.
– А я сам пошёл. Деньжат поднакопить.
Хотел что-то добавить лукавое, уже и глаз прищурил, но раздумал. О слишком серьёзном только что говорили, не низвести бы государственные дела до солдатских баек.
Однако удерживать новость в секрете оказалось сложно, вокруг и впрямь слишком много пустых гильз, словно облачивших бруствер в бронежилет.
– Вообще-то я сирота. Это как бы моя национальность.
– Не замечал раньше жадности у сирот.
– Ещё какая! В интернате, где рос, крыша прохудилась. Вот заработаю – и залатаю…
Улыбнулся: обманули дурака на четыре пятака!
В траншею сзади просыпалась земля, вслед за ней на «ноль» спрыгнули взводный, бородатый комбат морских пехотинцев с шевроном Спаса Нерукотворного на бронежилете и облачённый в новенький, ни разу не стиранный камуфляж офицер с мелькнувшими орденскими колодочками под распахнутым бушлатом. Наградами в окопах никого не удивить и не испугать, значит, из числа гастролёров, желающих отметиться на войне, взять справочку и улизнуть обратно в Москву получать медаль участника спецоперации.
Гастролёр привычно вскинул бинокль полюбоваться пятикратно увеличенными пейзажами. Переместил его на две риски в зеленоватых иллюминаторах вправо от пикапа. И тут же заорал:
– К бою!
Морпех схватился за свои окуляры, но обзор перекрыл разрыв «польки» – бесшумного польского миномёта. Бутоны, словно подземные гейзеры, один за другим стали вырываться из ближней водяной проплешины. Бойцы втянули головы в плечи, став похожими на тех самых черепашек, упомянутых ефрейтором.
– Подловили, гады. Срисовали. – Морпех бросил ствол автомата на рогатину, воткнутую в гребень бруствера. Аккуратисты эти морячки, обязательно надо им уложить оружие на блюдечко с голубой каёмочкой, лень протереть после боя. – Ждали, ждали пересменку.
В промежутках между миномётными разрывами на подмогу командиру подкатился Ветер. Передёрнул затвор перепаханной шрамами ладонью:
– Эх, пальцы как карандаши. Ни за горло гадов не схватить, ни за грудки.
– В укрытия! – прокричал вправо-влево морпех, предполагавший, что «мобики» должны были это сделать при артобстреле сами, без понуканий. Ведь чему-то же должны были научиться в Рязани!
Больше всего команде обрадовался Брусникин, с которого снималась ответственность за начавшийся бой. Счастье, что моряки не успели уехать! Они знают, откуда что ждать. Что делать. А он взамен отремонтирует их колченогий уазик, не из такого фарша после аварий конфетки в мастерской делали…
Мины, не найдя для себя ничего вкусного в чистом поле, переместились к траншее, принялись топтаться по ней грязными сапожищами с высокими мушкетёрскими ботфортами разрывов. Но ходы сообщения для того и роются зигзагами, чтобы даже шибко умные польские дурочки не могли заслать сватов к суженым-ряженым, на войну снаряженным. Особо настырные осколки летели к бойцам даже в «лисьи норы», стучась в дощатые дверцы. Да только зачем непрошеные гости закоренелым холостякам, на венчание со смертью несогласным?
На зазывный стук вылез лишь гастролёр, оказавшийся в одном закутке с Синяком. Гранатомётчик не то что выпихнул своими ножищами лишнюю душу, но получивший очередной удар коленом под рёбра залётный гость в паузе между разрывами сам псом из конуры вышмыгнул на волю.
Похоже, вовремя: оставленный в наблюдателях сталевар забыл про оружие, заторможенно глядя на лесополку. Из неё веером раскладывались козырными тузами по полю, как по игровому столу, пикапы. Подмёрзшая землица походила на панцирь крокодила и держала вес машин, не давая увязнуть в грязи. Аллюр, два креста! Тактика, отработанная ещё Петлюрой и батькой Махно в Гражданскую, – вклиниться между соседними батальонами, промчаться по тылам, сея панику. А следом – удар основными силами.
– Дай! – отринул застывшего в ступоре пулемётчика гастролёр. Распахнутые полы бушлата хлопали ему по груди, словно крылья рождественского гуся, и он рывком сбросил его с плеч.
Выпущенная длиннющая очередь показала наступающим: мы на месте и ждём ваши пресловутые тачанки. Встряхнула она и десантников: ничего страшного при наступлении врага нет, статистика потерь при обороне неизменна со времён Очакова и покоренья Крыма – один к четырём наступающих. Кто-то захотел удостовериться в этом на собственной шкуре?
На пулемётчика неодобрительно глянул из соседнего окопа лишь морпех, выработавший выдержку подпускать современные тачанки на гарантированный убойный выстрел. Увидев на куртке гостя, кроме орденских планок, ещё погоны с полковничьими звёздами и две жёлтые нашивки за ранения, прикусил язык. Всё же пренебрегать воинскими званиями, тем более в боевой обстановке, не дозволено даже ефрейтору из Министерства собачьих дел.
На выстрелы вынырнул из укрытия Маадыр. Словно на новогоднем утреннике, когда детей ставят на стульчик прочитать стишок, вспрыгнул на снарядный ящик. Поддержал пулемёт автоматной очередью. Выстрелил, скорее всего, в пустоту, но новобранец превращается в фронтовика именно после первого выстрела.
Передний край распоясался огнём в охотку и с неким облегчением, потому что подпускать врага слишком близко – это надо иметь закалённые в предыдущих боях нервы. Тренировки под Рязанью, конечно, хороши, но на свадьбе главное блюдо не оливье и даже не шампанское, а торт. Сегодня его пытается выкатить на своей тележке противник.
– Мне нужна ваша злость, десантура, – прокричал морпех среди выстрелов. – Не жалеть никого, беречь себя и патроны!
– Сейчас, сейчас, – шептал Ермак, пытаясь передёрнуть затвор. Требовалось всего лишь опустить вниз флажок предохранителя и дать ход затворной раме – в автомате всё просто, как в деревенской калитке. Не доходило, забыл, всё переклинило. И не в оружии, а в мозгах. – Да что же это такое! Мурад! – позвал на помощь дагестанца. Совсем как учителя в школе.
Позывные – для посторонних и радиообмена, для своих никуда не исчезли имена, и они всплывают в самый критический момент.
Историку хватило одного взгляда, чтобы исправить ошибку двоечнику:
– Предохранитель!
Царапая кожу, Ермак опустил пластинку вниз, передёрнул затвор, нажал курок. Ура-а-а-а-а. Ура-а, Ура-а, – перешёл с длинной на короткие экономные очереди Сибиряк! Держись, хохол! Сибирь трогать нельзя.
Дагестан трогать нельзя – ура-а, ура, ура-а-а-а, в такт выстрелам подрагивали на запястье бусинки чёток…
Кто на Москву руку поднял? Ура-а-а-а-а-а!
Тува никогда не шиковала: ур-у-ур-ур-у. Ур-ур-у! Первым делом надо думать, что кушать завтра…
– Братцы, задача простая – всадить этим засранцам в хвост и в гриву, – вместо штатного психолога поднимал десантникам дух Спас Нерукотворный. Сам Журавко, бильярдным шаром ударяясь о бортики траншеи, только бежал в эпицентр боя с позиций соседнего взвода. А вот от голоса командира и впрямь солдату уверенность, что всё под контролем.
Однако есть на войне ещё более страшная минута – это остаться в бою без оружия. Лишённый пулемёта Ничей вместо того, чтобы вжаться в дно траншеи, принялся мотаться по ней за спинами стрелявших. Лишь бы не стоять на месте! Лишь бы ты в чём-то участвовал! В итоге не мог не налететь на высунувшиеся из окопа ноги Синяка в грязных сапогах.
– Ё-ё-ё-ё!
Каска сорвалась с головы заводчанина и улетела искать укрытие уже для себя, споткнувшийся же хозяин в полёте протаранил оголившимся лбом перекрученный проволокой стояк на изгибе траншеи. Из рассечённого лба хлынула кровь, но метнувшийся к пулемётчику морской ефрейтор принялся зачем-то рассупонивать сталевару лямки бронежилета.
– Бессмертный, сволочь! Чахлик Невмерущий…
Сорвал с броника бледно-розовый жгут, перехватил им предплечье раненому. Отработанная, ставшая классической очерёдность медицинской помощи на французский манер «жопэ» – жгут-обезболивание-перевязка-эвакуация. Всадил раненому через брюки в бедро промедол.