Николай Ильинский – Ветвь Долгорукого (страница 15)

– Салям алейкум, – сжав ладони у груди, поклонился Абу-Муаз собравшимся.

– Алейкум ассалям, – вразнобой из углов и от стен послышались голоса.

– Сидевший возле доски араб, с узкой длинной седой бородой, с павшими бледными щеками, покрытыми морщинами, как бороздами вспаханное под озимь поле, встал, поклонился Абу-Муазу и тонким, неприятным на слух голосом скорее пропел, чем сказал:

– Ахлан васайлан[110], глубокоуважаемый ас-саиийийид кади.

Окружавшие шахматную доску приподняли свои зады, потеснились, давая место Абу-Муазу, но он не сразу сел, а прежде всего взял под руку Олексу и представил его собравшимся, которые давно с нескрываемым любопытством рассматривали молодого незнакомца. Даже любители кальяна, вынув изо рта трубку и широко открыв глаза, глядели на иноземного пришельца.

– Рус… Олекса аль Куява, – сказал Абу-Муаз.

В шелесте шепота это слово пошло кочевать от головы к голове. Многие арабы хорошо знали, что есть где-то за морем, на севере, город Куява. По рассказам купцов, в Киеве они продавали свой товар, всякие пряности, шелка, женские украшения, а покупали меха, воск, мед и многое другое, что имело прибыльную цену на родине.

– Алия шантранджи, – громко, чтобы все слышали, произнес роковые для Олексы слова Абу-Муаз: ведь араб назвал его мастером шахмат! Не напрасно же в помещении поднялся шум, и шеи всех, тонкие и толстые, длинные и накрепко приросшие к плечам, потянулись в сторону Олексы. Но больше всех вытянул шею Абу-Мутасим, которого Абу-Муаз назвал «толстым кошельком». Надо было играть.

И Олекса решительно, а куда было деваться, сел к доске, напротив, заняв место, умостился, ловко поджав под себя ноги Абу-Мутасим, в отличие от Олексы, который не знал, куда девать эти вдруг оказавшиеся лишними и такими неуклюжими собственные ноги. Только теперь Абу-Муаз решил присесть. Ему поднесли прибор для курения кальяна, но он рукой отстранил его:

– Шукран[111], – сухо сказал Абу-Муаз, не спуская глаз с шахматной доски.

– Фулюс! – просверлил глазами Олексу Абу-Мутасим.

Олекса уже знал, что «фулюс» – это деньги, и достал из кармана двадцать серебряных динариев.

– Ишрин! – с непередаваемым восторгом и восхищением закипело, зашипело в помещении.

– Ишрин?! – удивленно уставился на монеты Абу-Мутасим, он, как и все собравшиеся, не ожидал, что молодой незнакомец на первый кон сразу же поставит столько денег.

– Ишрин, – поняв, что отступать некуда, самодовольно ответил Олекса, хотя со лба его стекал пот и заливал глаза, и фигуры на доске были в тумане. Абу-Муаз, тоже довольный, кивнул головой.

Началась игра. К удивлению, длилась она недолго. Олексе везло: он на несколько шагов видел ход своих фигур, видел, что задумывал противник. Абу-Мутасим, видимо, был большим любителем шахмат, но как игрок он не представлял для Олексы никакой опасности. И он поставил мат. Какой поднялся шум в помещении, казалось, вот-вот упадет потолок! Опять, кряхтя и охая, с трудом встал с ковра старик с длинной узкой бородой и повертел головой на длинной, как у гусака шее, и поднял руку: в помещении наступила тишина.

– Арбаин! – раздался в тишине голос Абу-Муаза. «Ого, – подумал Олекса, – сорок динаров на кон…» Но он уже не боялся Абу-Мутасима, вот если кто другой посильнее сядет к доске!

Однако продолжать игру вызвался Абу-Мутасим: он не мог поверить, что какой-то сопливый мальчишка из Куявы смог обыграть его – какой позор перед собравшимися! Но прежде чем взяться за фигуру и сделать первый ход, он и еще трое арабов стали что-то нашептывать Абу-Мутасиму: видимо, подсказывали различные тобии – варианты дебютных расстановок фигур. Олекса, ерзая на месте, меняя позу затекших ног, терпеливо ждал, в то же время часто кидая взгляд на Абу-Муаза, который, словно каменное изваяние из какой-то арабской сказки, сидел и молча смотрел на шахматную доску. Наконец, Абу-Мутасим, кивая головой своим советчикам в знак согласия с ними, взял жирными пальцами коня и сделал первый ход… Но проиграл он и на сей раз. Теперь шум в помещении был вызван не удивлением и восхищением, а недовольством, яростью: Абу-Мутасим и большинство собравшихся смотрели на Олексу, как на врага, и могли бы избить, отнять деньги, вышвырнуть вон из помещения, если бы не Абу-Муаз и стоявшие за его спиной в позах джиннов с мечами у поясов слуги Ибрахим и Зайд.

– Камсин! – перекрывая шум, опять прозвучал голос Абу-Муаза. «Пятьдесят динаров!» – стукнуло в голове Олексы. Но уже ничего и никого не боялся, он был на подъеме. И выиграл третью партию.

Но теперь шум в помещении нарастал лавиной. Накал страстей не сулил ничего хорошего. И Абу-Муаз встал, рукой показал, чтобы и Олекса поднялся, чему тот был несказанно рад, ибо уже не чувствовал ног, которые отекли и стали, как колоды.

– Ис-саляму алейкум, – поклонился Абу-Муаз, в ответ раздались голоса, что, мол, как же так, надо продолжать игру, на что он ответил: – Халас[112]! – И твердой походкой вышел из помещения, слуги, демонстративно положив руки на мечи, чтобы все видели, подождали Олексу и пошли вслед за ним.

Покинув помещение, все четверо сначала оказались на узкой улочке, а затем нашли укромное местечко, опять же в небольшом заброшенном дворике. Абу-Муаз молча протянул руку, и Олекса высыпал в его широкую ладонь все выигранные динары.

– Кваэс[113]! – посчитав монеты, сказал Абу-Муаз. – Ты большой алия шатранджа! – Заметив, что Олекса мнется, араб улыбнулся, догадавшись, что тот стесняется попросить денег, достал из кошелька несколько мелких монет и подал ему. Это еще больше удивило и расстроило Олексу, лицо его вспыхнуло, и он уже хотел резко повернуться и уйти, но Абу-Муаз остановил его.

– Мало? А зачем те много денег? Думаешь без меня играть в шахматы? Не получится! – Араб не угрожал, а как бы напутствовал, ну, как напутствует опытный отец малосмышленого сына. – Не дадут тебе закончить партию победой, они – мошенники, а если и выиграешь – деньги отнимут, да еще и побьют… Поверь мне! Только со мной ты в безопасности… Трать эти деньги, что я тебе дал, а завтра дам еще…

– Да не себе я хотел денег раздобыть, – сказал Олекса и тут же сбивчиво рассказал о том, что хотел бы помочь землякам, русским монахам, что живут в монастыре Святого Феодосия. Уж больно нищие они и помощи им ждать неоткуда. Абу-Муаз слушал его и кивал.

– Хороший! – обернулся Абу-Муаз к слугам, те стояли в сторонке и только пошевелились в ответ на слова своего хозяина – ясно было: они во всем согласны с ним. – Монастырь Феодосия знаю, – сказал Абу-Муаз Олексе, подумал минутку и продолжил: – Он, – поднял араб глаза к небу, – там один и позволил нам молиться ему, кто как умеет… Пророки, наш Мухаммед и ваш Иса Христос, знали об этом и дали нам каждый свою веру. И вера эта тоже одна – в единого Бога! – Абу-Муаз достал из кошелька двадцать динаров и отдал их Олексе. – Отнеси в монастырь, а мы с тобой еще выиграем, толстых кошельков много. – Видимо, он вспомнил Абу-Мутасима и рассмеялся, представляя злую рожу проигравшего. – Сегодня ты иди к себе, а встретимся у храма букра… Нет, – вдруг почесал он лоб, – ба да букра[114]…

На этом они расстались. Олекса, держа руку в кармане, а в руке крепко зажатые и уже теплые от ладони серебряные динары, поспешил в монастырь: с окраины Иерусалима он был виден, всего поприщ шесть – это расстояние не спартанца от Марафона до Афин, для молодого человека это расстояние – разминка. И скоро Олекса вошел в свою келью. Было уже поздно, и он знал, что к больной Ефросинье пойти не сможет, решил готовиться ко сну. Вечера, как он заметил, в Палестине наступают быстрее, чем на Десне. Солнышко закатилось за лесок или за холмик – и темно. Но не успел Олекса раздеться, как вошел в келью несколько обеспокоенный Иларион.

– Слава Богу, – перекрестил он парня, – жив-здоров… Я уже что только ни думал… Иерусалим – город святой, но он же и чужой, затеряться можно как дважды два… Ищи тогда иголку в сене!

– Куда я денусь, отец Иларион!

– Ну, не храбрись… Ужинать будешь?

– Нет, не хочется…

– Как знаешь, а то ужин на столе, я оставил тебе…

– Спасибо… Да, отец Иларион… – Олекса достал из кармана штанов монеты, звеня, потряс их в ладонях. – Вот моя помощь твоему монастырю… Двадцать динаров, можешь не считать… Бери!

– Двадцать динаров?! – округлил глаза Иларион. – Какое богатство!.. Где ты их добыл?

– Неважно где…

– Как это неважно? – запротестовал Иларион. – Монастырю нужны деньги, добытые честным путем… А если краденые, то… прости…

– Какие краденые!.. Я их в шахматы выиграл…

– Ну вот, шахматы, игра бесовская, Церковью запрещенная, на Руси, ежели у монаха находят шахматы, его в шею вон из монастыря…

– То на Руси, отец Иларион, а здесь игра эта узаконенная, в каждом дворе режутся в шахматы: и просто так – ради занятие для ума, а больше на деньги… Да и как поглядеть, отец Иларион, вот, к примеру, полоцкий князь Давид Святославич дал вам денег… Они что, безгрешные? Князь их лично заработал? Да в них, в этих деньгах, пот, а может, и кровь холопов, закупов, подушных или каких других обездоленных… А я динары заработал своим умом, который мне Господь при рождении в голову вложил… А-а! Чешешь затылок! То-то же…

– Ладно, ладно… Твой грех – мой грех… А деньги эти нам ах как пригодятся, – перекрестился Иларион на угол, где темнела небольшая икона Божьей Матери, – очень многие паломники приходят без копейки в кармане, а их надо и накормить, и напоить… Сохрани тебя Господь, Олексушка. – Иларион спрятал деньги в карман и после небольшой паузы вытер рукавом слезы и горестно сказал: