Николай Ильинский – Ветвь Долгорукого (страница 12)
Проснулся он вместе со всеми насельниками в монастыре. По просьбе Илариона сходил за водой, навел порядок в келье, подмел двор и пошел в трапезную. Там, прямо за столом, Иларион сообщил Олексе, что игуменья полоцкого Спасского монастыря занемогла и в город сегодня не поедет. Она не лежала, хотя Евпраксия и просила прилечь, а ходила по просторной келье, смотрела в окно на двор, где ходили или работали монахи. Олекса попросился к ней. Ефросинья встретила его с улыбкой, перекрестила.
– Устала немножко, дорога ведь была длинная, ехали мы по тридцать – сорок поприщ[88] в день, – сказала она, – но я, Бог даст, поправлюсь… В город собрался? Хорошо, там много Святых мест… Только будь осторожней, не заблудись…
Велик ир Давида – Иерусалим. Достопримечательностей не перечесть. Куда ни посмотри – место библейское или связанное с пребыванием Христа и его апостолов. Но внимание Олексы было сосредоточено не на целых зданиях или их руинах, а на поиске какой-нибудь целебной травы, с помощью которой можно было бы побыстрее поднять на ноги матушку Ефросинью. Должна же быть такая трава в Палестине! Но только в городе, на камнях, хотя они и окутаны библейскими преданиями, трава не растет. Разве у продавцов спросить? Жаждущих поскорее и подороже продать свой товар на улицах города было множество. Проходя по их рядам, успевай только отбиваться: хватали за руки, за полы, за пояс и тянули к себе, на все лады расхваливая свой товар, который хотя и лучший в мире, но дешевле других.
– Мне трава… Целебная трава нужна, – просил Олекса.
– Трава?! А вот она – бери…
– У меня императорское лекарство! – совал под нос Олексе растение старик. – Базиликой называется… Всякую хворь снимает…
– Зверобой – вот лекарство! – отталкивая старика, кричал продавец помоложе и посильнее. – Им все крестоносцы лечатся… Не напрасно же оно называется травой святого Джона! Бери, не прогадаешь, и я скину цену… Ну, давай, давай деньги…
Олекса купил все эти травы и уложил в свою сумку, с которой никогда не расставался. «Сколько крику, – подумал он, – вот так, наверно, было и в храме, когда в молодости Христос не выдержал и выгнал всех торговцев из святого места…». Олекса ходил еще по рядам, вспоминал, но никак не мог вспомнить самое важное, главное лекарство от всех болезней. А вот когда-то знал!.. Минуя последние ряды торговцев всякой всячиной, он заглянул во дворик. Там на разостланном большом ковре сидело несколько человек, по укалям[89] на головах Олекса догадался: мусульмане-арабы. Уйти бы, а его, будто магнитом, потянуло к ним, собственно, даже не к ним, а к доске, которая находилась среди круга людей. «Шахматы! – сверкнула в мозгу мысль. – И здесь шахматы!..» И он вошел в дворик, приблизился к играющим, а их было двое, остальные, сидящие кругом, были зрителями. Среди них на важном месте сидел араб в высоком тюрьбане, в дорогой одежде, с длинной узкой бородой и курил кальян. На пальцах его блестели перстни и кольца. Время от времени игроки обращались к нему: «Ас-саийид[90] кади[91]…» И он молча или кивал, соглашаясь, или качал бородой из стороны в сторону, отрицая. Время от времени он бросал из-под нависших бровей в сторону Олексы взгляд. Но Олекса не видел этого. Он загляделся на такие интересные, из слоновой кости, шахматные фигуры, присел, правда, не на ковер, а около него. Сразу его как-то и не заметили, но когда под восторженные голоса зрителей игра закончилась, все посмотрели на Олексу и, как по команде, сразу смолкли, недоуменно уставившись на него. Неожиданное напряжение игроков разрядил судья.
– Аль Ахталь, – сказал он, кивнув головой в сторону Олексы.
Игрок по имени аль-Ахталь повернулся к Олексе и, тыча пальцем в шахматную доску, стал что-то быстро и непонятно говорить. В конце концов до сознания Олексы дошло, что его приглашают сыграть партию. И он согласился, присев ближе к доске, но опять так, чтобы не коснуться ковра: а вдруг обидятся! А когда расставили фигуры, аль-Ахталь, неприятно дыша прямо в лицо Олексе, сказал:
– Фулюс…
Сначала Олекса не понял, что от него хотят, но один из зрителей положил на свою ладонь монету и ткнул ее почти под нос Олексе.
– А-а! – обрадовался Олекса, пошарил в кармане, вынул динарий, раздобытый отцом в Константинополе, и небрежно – знай, мол, наших! – звякнул монетой о доску. Головы всех повернулись в сторону судьи. Тот, перестав дымить кальяном и прищурив один глаз, другим глянул на динарий, мотнул головой и сказал:
Началась игра. Олекса хорошо видел все ходы, которые делал аль-Ахталь, но возбужденный поторопился и… свел партию на мат не в свою пользу. Не только аль-Ахталь, но и все собравшиеся радостно смеялись, торжествовали и некоторые по-дружески хлопали Олексу по плечу: дескать, молодец, играй дальше. И опять показывали на доску, повторяя:
– Аюа[94]?
– Аюа?
– Пусть будет по-вашему, аюа, – ответил разгоряченный Олекса, встал на колени и стал шарить в кармане. Достал еще один динарий и положил на доску. Опять началась игра. На этот раз Олекса не спешил, обдумывал каждый ход и победил аль-Ахталя, к большому разочарованию его друзей. Он забрал оба динария и снова отправил их в свой карман. Но арабы стали требовать, чтобы он играл еще. Олекса решительно встал, встали и другие, готовые вцепиться в него, и только не поднялся судья.
– Ля[95], миш мумкин[96], – сказал он, и все отшатнулись от Олексы. И только тогда судья встал, отдав кому-то прибор для курения кальяна и подошел к Олексе. – Рум[97]? – задал он вопрос.
– Не-ет, – замотал головой Олекса, – я из Руси, – подыскивая арабские слова, добавил: – Ана[98]… мен[99]… Киев…
– Куява! – улыбнулся довольный судья, а потом пальцами потыкал в свою грудь: – Ана Абу-аль Муаз…
– Муаз… Ага… А я Олекса… Олексой меня зовут…
– Оле… Олек… Олекса, – с трудом выговорил русское имя Абу-Муаз, потом повернулся к собравшимся, те дружно, с подчеркнутой вежливостью поклонились ему. – Мае Саляма, – буркнул он им и важно пошел прочь из дворика. Двое молодых и сильных по виду мужчин поспешили за ним.
Олекса чуть-чуть позади и сбоку поплелся, спотыкаясь о камешки, за Муазом. Некоторое время шли молча, как вдруг Абу-Муаз остановился, внимательно посмотрел на Олексу и словами и жестом рук спросил:
– Кто тебя научил играть в шатрандж?
– Не понял?
– Ну, это вот. – И Абу-Муаз опять, жестикулируя, изобразил доску и даже фигуры, что было особенно ясно для Олексы.
– Ах, в шахматы! – почти воскликнул он. – Так это отец… Еще дома там… на Руси… показал… А я быстро схватил, интересная игра ведь… Только у нас на деньги – ни-ни!.. И вообще, Абу-Муаз, на Руси Церковь не разрешает играть в шахматы, если узнают, что какой-нибудь поп занимается этой игрой, его лишают чина…
– Бог один, – тоном учителя сказал Абу-Муаз и ткнул пальцем в небо, – пророки разные: у нас, мусульман, Мухаммед, а у вас, христиан, Иса ибн-Марьям[100]… Я не читал у этих пророков, чтобы они запрещали играть в шатрандж… Пойдем, я тебе покажу место, где играют хорошие шахматисты, – предложил араб, – там и деньги большие крутятся..
Это предложение не на шутку напугало Олексу, и ему захотелось убежать, но позади дышали ему в затылок Ибрахим и Хайд, как понял Олекса, слуги Абу-Муаза. И одновременно телохранители. И дерзкая мысль как мгновенно вспыхнула, так и потухла. А Абу-Муаз, как ни в чем не бывало, продолжал рассказывать:
– У нас шахматы в большом почете и хорошие шахматисты во всей стране… В Багдаде халифы устраивали турниры лучших алиев, то есть мастеров шатранджа. Жил у нас когда-то давно непревзойденный шахматист Диларам. Играл на деньги. Всех обыгрывал! Но как-то ему не повезло: все продул! Он поставил на кон даже жену свою.
– И проиграл ее?!
– Жена умницей оказалась, она шепнула ему на ухо, что он может поставить мат, если сдаст обе ладьи… Диларам сделал это и победил!
– Вот это жена! – восхитился Олекса. – Она тоже в шахматах разбиралась…
– Ты тоже разбираешься, Олекса, – заметил Абу-Муаз, – у меня глаз наметан… Можешь быть большим мастером шатранджа. У нас есть книги, посвященные этой игре… Например, книга Абу-Адли… В ней есть первые мансубы – шахматные задачи… Так что, если захочешь – научишься и станешь знатным человеком, как наши шахматисты Джабира аль-Куфи, Абылджафара Ансари и Зайраба Катана… Да, – вдруг остановился Абу-Муаз, – ты называй фигуры по-нашему: аль-шах – король, аль-фирзан – ферзь, ученый, аль офил – слон, аль-фарас – конь, аль-рох – башня, аль-бейзак – пешка, пехотинец… Когда станешь играть с теми, куда мы идем, лучше называть фигуры так, как я их назвал…
– Спасибо, Абу-Муаз, но сегодня я не могу, – решительно покрутил головой Олекса и рассказал о Феодосиевом монастыре, о больной игуменье Ефросинье, для убедительности показав в сумке купленные травы. На араба это подействовало. Он обернулся к Ибрахиму и кивнул головой, слуги сразу все поняли и отошли в сторонку.
– Букра[101] я буду тебя ждать у вашей церкви, где Гроб Господний, деньги тебе обязательно понадобятся, – сказал Абу-Муаз. – Больную лечить надо? Надо! Деньги нужны. Мае саляма.
– Мае… саляма, – обрадовался Олекса, и как раз в эту минуту его осенило, что он еще не купил для больной – меда!