Николай Ильинский – Ветвь Долгорукого (страница 11)

– Голгофа! – раздался впереди чей-то густой голос.

И вскоре, дойдя до вершины взгорки, толпа стала рассыпаться. Все искали места, где же стояли те три злополучных креста, на одном из которых был распят Иисус Христос, а на других разбойники? Олекса увидел мужчину, который нес свой крест. Теперь он сидел около своей тяжелой ноши и плакал, вытирая грязным рукавом слезы. Плакал, но на лице его была улыбка – он исполнил свой долг – прошел дорогой страдания Господа. Его никто не распинал, люди проходили мимо, даже не оборачиваясь на него. Так нежданно-негаданно Олекса побывал на одном особенно почитаемом Святом месте Иерусалима.

В тот день ему не удалось помолиться у Гроба Господнего. Вечером он с трудом отыскал богадельню, которую такие же, как он, паломники называли «приютом германцев». Добравшись до задней стены здания, Олекса кинул на пол сумку вместо подушки и быстро, стараясь узаконить это место для себя, улегся, прикрываясь накидкой. За карман с монетами он не беспокоился: здесь люди скопились не за тем, чтобы совершать новые грехи, а чтобы отмаливать старые.

На следующий день он долго стоял у Гроба Господнего и молился, шепча одну молитву за другой, какие только знал. В храме Воскресения Христова не было большой толкотни, но много в нем находилось людей в монашеских одеждах. Впереди него стояли четверо насельников монастырей: две женщины и двое мужчин. Один из монахов часто оборачивался назад и все рассматривал Олексу, отчего тому становилось не по себе. Он уж собирался выйти из храма, когда монах, обернувшись еще раз, подмигнул ему и, к великому удивлению и радости, по-русски спросил:

– Свой?

– Свой, – невольно вырвалось у Олексы.

Он никак не ожидал такого вопроса – и вдруг такое родное, теплое и знакомое: «свой».

– Одежда разная, но харя наша, – улыбнулся монах.

Видимо, разговор на русском языке услыхали и другие и тоже обернулись и с удивлением посмотрели на Олексу, который по привычке поклонился им: здравствуйте, мол!

Служба в храме заканчивалась, и люди не спеша стали выходить на улицу. Вместе с соотечественниками вышел и Олекса. Он заметил, что монахини были пожилые, но одежда на них была, хотя и монашеская, однако добротная, а мужчина, который каким-то образом все время старался поддерживать более старшую монахиню, был в светской одежде, в такой, какую обычно носили на Руси князья. Да и по виду он был не простым, а из знатного сословия. Отойдя несколько метров от храма, мужчина наклонился к старшей монахине и спросил:

– Устала, сестра?

– Немножко, – тихо ответила та, опираясь на его руку.

– Немудрено, Ефросиньюшка, – покачал головой мужчина, – третий день в храме…

– Сегодня служба затянулась, – заметила Ефросинья и бодро добавила: – Ничего, Давид, ничего… Ты как, Евпраксия? – повернулась она к другой монахине.

– Мы только что с дальней дороги, – развела руками монахиня, – поэтому усталость может быть… Но все пройдет, отдохнем…

– Отдохнем, все отдохнем, – как-то загадочно сказала, опустив голову, Ефросинья и, помолчав немного, повернулась к Олексе и, глядя на него светлыми, добрыми глазами, спросила: – Ну а ты как попал сюда, молодой, смотрю? Как звать-то?

– Олекса…

– Алексей, стало быть… Это имя носил святитель, мученик за веру, преподобный, праведный, благоверный князь – хорошее имя! Ну, рассказывай про себя, Олекса…

И он, не осознавая, почему, так быстро проникся доверием хотя и к соотечественникам, но людям незнакомым, кратко поведал о своем путешествии в Святую землю.

Его рассказ произвел большое впечатление на Ефросинью, особенно когда он говорил о смерти отца, о его могиле среди кустарников Палестины, о сельджуках и рабстве.

– А вот есть же хорошие люди! – с радостью сказала Ефросинья, узнав, что из рабства его выкупила еврейская девушка Яэль. – Дай бог ей счастья…

– Счастье небольшое, выходит замуж за пожилого ростовщика…

– Господь смилуется над ней, – перекрестилась Ефросинья, а следом за ней Евпраксия и Давид Святославич. Монах, который приметил Олексу, повернулся к храму и, кланяясь, трижды медленно и широко положил крест на грудь, лоб и плечи. Звали этого монаха Иларионом, он был насельником в русском монастыре, основанном при церкви Пресвятой Богородицы древнего Феодосиевского монастыря.

Теперь Олекса не столько удивился, сколько обрадовался, узнав, что имя старшей монахини Ефросинья и что она приехала из Полоцка в сопровождении брата – князя Давида Святославича и двоюродной сестры Евпраксии.

– Я слышал ваше имя, когда ходил с отцом после смерти матери в Спасо-Преображенский монастырь, – сказал Олекса. – Тамошний игумен Варлаам и посоветовал отцу посетить Святые места и помолиться у Гроба Господнего…

– Я знаю ваш монастырь, его основал Мстислав Владимирович, князь Черниговский, – добавила к сказанному Олексой Ефросинья и вздохнула: – Давно это было. – И, подняв на Олексу глаза, в которых отражался свет материнской заботы, Ефросинья тихо спросила: – Куда же ты теперь?

– Не знаю, – пожал плечами Олекса, – наверно, опять пойду в германский приют… Там всех принимают…

– Поедем с нами, – не предложила, а скорее приказала Ефросинья, – Иларион найдет тебе уголок для житья…

– Найду, найду, матушка Ефросинья, – поспешно ответил Иларион.

Давид и Евпраксия согласно закивали головами. Недалеко их ожидали повозка, два коня и монах с кнутом в руках. Он низко кланялся Ефросинье и ее спутникам.

Монастырь Феодосия Великого был обнесен уже обветшавшей от времени каменной стеной и поврежденной во многих местах мусульманами, не терпевшими христиан, и крестоносцами, которые враждебно были настроены к православию. Но обитель устояла.

– Господу оттуда… – Иларион, который решил в первые минуты после приезда в монастырь показать достопримечательности святыни Олексе, вскинул руку вверх, к небу. – Все видно… Храм Пресвятой Богородицы, в подворье которой приютились мы, русские, – главный храм обители… Но покажу тебе большую пещеру… Это святое место, в ней ночевали волхвы, когда шли, ведомые звездой, к Новорожденному Господу, в ней они прятались от Иродовой стражи… Эту пещеру и облюбовал для своего моления Богу и Феодосий, жил в ней тридцать лет! Здесь теперь похоронены святые люди, сам Феодосий, мать его, мать Саввы Освещенного, да и многие другие… Во времена Феодосия Великого в монастыре обитало более семисот человек, и многие из них просияли и здесь они нашли свой вечный покой…

Лишь ближе к вечеру Иларион ввел Олексу в маленькую келью с деревянной широкой лавкой, на которой можно было спать, и крохотным столиком.

– В этой келье давно никто не живет, – объяснил Иларион, – и ты короткое время пробудешь: когда матушка Ефросинья с Евпраксией и Давидом Святославичем решат вернуться в Полоцк, поедешь с ними и ты… Не так ли?

– Если возьмут! – с радостью и одновременно с опаской воскликнул Олекса. – Одному-то как?.. Одному опасно, вдруг опять к сельджукам попадусь… Не приведи господь! – перекрестился он, вслед за ним перекрестил себя и Иларион.

– Почему же не возьмут тебя, – пожал плечами Иларион, – возьмут непременно… В дороге и ты им подмога, они все уже старенькие… Ты тут пока передохни, я сейчас…

Иларион вышел, но вскоре вернулся, неся в руках простынь, одеяло, нечто вроде подушки.

– Новым мы не располагаем, – стал оправдываться Иларион, расстилая простынь. – Вот убрус[87]… Небось не забыл родной язык?

– Ну что ты, отец Иларион! Как можно! Полотенце мягкое…

– То-то же, – усмехнулся довольный монах и после паузы сказал: – Живем мы, как и положено монашескому сословию, по Студийскому уставу…

– А это какой устав? – не понял Олекса.

– Ну, тот, что Феодор Студит написал… Еще во времена императора Византии Льва Армянина, что гонения на христиан устраивал… Ну, побудешь у нас, многое узнаешь… Что-то и я тебе расскажу… А теперь пойдем в трапезную, поужинаем и спать… Да, – остановился у порога Иларион, – ты уж молись, как все монахи. У нас так заведено.

– Не подведу, отец Иларион, – улыбнулся Олекса, – особенно, когда за ужин возьмусь… Ей-богу, проголодался, аки зверь!..

Полоцких в трапезной Олекса не увидел, подумал, что они ведь княжеского роду. Давид Святославич вообще не монашествующий, он обычный светский князь, ему ли лакомиться таким ужином.

Укладывал Олексу спать опять же Иларион.

– Спи и ни о чем не думай, не выспишься – хилым весь день будешь, – напуствовал монах. – Хотя по дому как не будешь думать! Я вот тоже скучаю… Принимая схиму, почему я имя Иларион взял? Не догадываешься? Кумекай! Чтоб все время помнил о том, что первым русским митрополитом был Иларион, возведенным в этот высокий сан указанием самого Ярослава Владимировича, а если Иларион, то, стало быть, и Русь… Особливо это важно здесь, вдалеке!.. Я ведь из Печерской лавры сюда пришел, а вернусь ли в Киев, не знаю… Пути Господни неисповедимы… Так-то!.. Ну, спи, – перекрестил Иларион Олексу и вышел.

Тишина заполнила келью. Олекса уснул не сразу – жестко и узко было на диванчике, не так повернешься – свалишься на каменный пол. «Не думай ни о чем, – вспомнил слова Илариона Олекса, – а сам нагнал такую скуку по дому…» И вспомнился ему небольшой, но такой уютный Новгород-Северский, узкие улочки, люди добрые, ласковые, почти все знакомые. Отец рано вставал, до разгара зари, брал на плечи снасти и шел к Десне, где у берега стояла плоскодонка. Часто он шел вместе с соседом Нефедом, тоже заядлым рыбаком. Вместе ловили щук, окуней, плотву. Ближе к полудню, когда солнце уже стояло почти над головой, Олекса садил на шею двухлетнюю Аринушку, дочку Нефеда и, представляя себя конем, рысью бежал к реке. Девочка чувствовала себя седоком, била его по груди босыми ножками, держась за волосы на его голове, и весело смеялась. Аринушка плакала, когда он с отцом покидал родной дом, а Нефед обещал присматривать и за домом, и за другими постройками на широком дворе, огороженном деревянным забором, до их возвращения. Но отцу не суждено было возвратиться, действительно, пути Господни неисповедимы. А он с полоцкой княжеской семьей обязательно вернется в свой Новгород-Северский! С этими добрыми мыслями Олекса наконец уснул.