Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 48)
— Русская первая гвардейская армия атаковала центр нашего итальянского участка, — сказал Орсо, — который удерживали 298-я немецкая и наши дивизии «Пасубио», «Торино», «Имени принца Амедео, герцога д’Аосты» и «Сфорце». После одиннадцати дней боев с противником наши дивизии были окружены и уничтожены. Окружили русские и сто тридцать тысяч итальянцев, более двадцати тысяч наших солдат погибло в боях, шестьдесят четыре тысячи захвачено в плен и сорока пяти тысячам удалось спастись, в том числе и нам, счастливчикам, сидящим за этим столом, — поклонился Орсо Анне.
— И что было потом? — не выдержав, спросила Анна.
— Что потом! — ответил все тот же Орсо. — С начала кампании около тридцати тысяч итальянцев погибло в боях, одного из них, Уго Умберто, ты похоронила — спасибо тебе, Анна, еще пятьдесят четыре тысячи умерло в вашем тылу, в плен-то попали в основном зимой, а мы к такой зиме, как у вас, не привыкли… Ну а в конце… в конце февраля 1943 года отступление наше закончилось, Муссолини вывел остатки восьмой армии с Восточного, как тогда говорили, фронта… Вернулись те, кто остался живой или попал к русским в плен, как вот его святейшество ксендз Аурелио Баррозо… Они нас щадили, хоть мы и оккупанты.
Уж кого не ожидали на встрече с русской Анной, так это Аурелио Баррозо, ксендза местного костела.
— О, Аурелио — contante, клянусь мадонной, это наш Карузо! — отрекомендовал Анне священника Орсо.
Баррозо тоже, как все молодые, патриотически настроенные, воспринимал идею фашиста Муссолини как свою и находился в войсках Дуче, когда они бок о бок с гитлеровской армией вошли в пределы СССР. Кто не помнит веселого общительного прапорщика Аурелио Баррозо?! А какой у него был голос ангельский! Весь род Баррозо, говорили, всегда был певучий — canoro! На привалах прапорщика просили спеть что-нибудь из репертуара Карузо. Он якобы отнекивался, даже крутил головой, но, в конце концов, начинал петь, однако не оперные арии, а простые итальянские песни, и, конечно же, шедевр итальянского народного искусства — «О, мое солнце!». Да и как пел, не напрасно имя его — Аурелио переводилось как «яркий, драгоценный»! Но хотя пришел Аурелио на территорию Советского Союза как захватчик, туг же оказался в плену у русской песни. Вернулся домой из русского плена, хорошенько побитый под Сталинградом, сбросил с плеч военную форму, прикинул, что по eta, го есть по возрасту, contante — певцом ему уже не быть, и ушел в костел, стал священником — там тоже петь надо было уметь, верующие с придирчивостью слушают, не меньше чем в партере оперного зала. Стал, сам не зная почему, учить русский язык. Может быть, повлиял плен.
— Я — итальянец, итальянский язык Данте вечный — говорил он русской девушке, нагнувшись через край стола, не выпуская из руки бокала с вином, — но и русский язык я не забуду уже никогда… Это мое ricchezza, как это по-вашему, по-русски… достояние!.. Война… il male… «зло» по-русски, и то, что мы, итальянцы, наследники древнего Рима, пошли на Россию — macuta, пятно, черное пятно, в отличие от вашего белого nakato… снега!.. А какие ваши песни! — вдруг воскликнул Аурелио, быстро возвратясь к прежней теме. — Я очарован ими! — И вполголоса запел, да так, что за столом установилась тишина:
Аурелио Баррозо достал из кармана платок, вытер вспотевшее от возбуждения лицо и продолжил петь перед совершенно зачарованными слушателями:
Баррозо закончил петь, раздались дружные хлопки собравшихся, которым очень понравилось его пение.
— Но эту песню я привез не из СССР, — сказал Аурелио. — Мне ее здесь, уже в Тоскане, одна пожилая женщина подарила… Женщина из дореволюционных дворян… Эту песню написал… Баррозо полез в карман, вынул листок и стал читать: «Евгений Дмитриевич Юрьев». Он умер еще в 1911 году, молодым, в двадцать девять лет… О, Святая Мадонна Мария, как жаль, такой композитор, такой музыкант!
— Аурелио, а я из красных, советская девушка, но и мне эта песня очень нравится, — заметила Анна.
— Почему же ее у вас не поют?! — удивился Баррозо.
— Потому что еще не перевелись дураки, — в тон ему ответила Анна.
— О-о! — сделал губы трубкой Аурелио и погрозил кому-то пальцем.
За столом дружно закивали головами.
— Шаляпин! — одобрительно заметил генерал Калоджеро, глядя на Баррозо. — Руссо Шаляпин?…
— О, нет! — покрутил головой священник. — Не гожусь в Шаляпины!.. Или дайте мне бас, и тогда я стану Шаляпиным! И вдруг запел:
Все в один голос с энтузиазмом и, что особенно поразило Анну, по-русски повторили: «Да, ухне-е-е-м!»
Потом наперебой заговорили об искусстве. Италия без музыки, без песни — не Италия! Тоскана — пологие холмы с виноградными плантациями, подернутые сизой дымкой летнего дня… Казалось, все здесь пропитано музыкой. Анне тосканские холмы напоминали чем-то чудесную итальянскую живопись, особенно иконы с изображением святых мест и удивительных пейзажей. В России немецкие и итальянские фашисты разрушали все, даже предметы высокого культурного достояния.
— А разве русские солдаты щадили искусство? — не то спрашивал, не то утверждал Орсо.
Трудно было Анне отвечать на подобные вопросы и высказывания — она не была солдатом и не прошла с боями по Европе, но одно твердо знала: советские войска, находясь на территории Германии, по возможности берегли все, что было связано с искусством. К поездке в Италию ее, естественно, тщательно готовили: давали знания о событиях и фактах, чтобы не казалась там невеждой.
— Вспомните Сикстинскую Мадонну, — сказала Анна итальянским друзьям.
— О, Мадонна!..
— Лейпциг, Лейпциг! вспоминали итальянцы массированную бомбардировку американской авиацией Лейпцига.
— Да. бомбардировка… И святая с ребенком на руках, — уточнила Анна.
— О, Дева Мария, Дева Мария!.. Это — великий Рафаэль! — вторил Анне Манфредо.
— Эту картину наши солдаты спасли, — кивнула ему Анна, — и даже часовых в виде почетного караула поставили возле нее… И для охраны, и ради почета… Нет, советские воины — не варвары!..
— No, по… нет, нет! — сначала по-итальянски, а потом по-русски горячо поддержал ее Баррозо.
— «Илы», «илы»! — видимо, больше всего запомнились Луиджино советские штурмовики и он стал повторять эти слова.
— Э, нет, не только «илы», а «мессершмидты»?! — вспомнил Рамиро, и все замахали на него руками.
— «Мессеры» и «юнкерсы» — хорошие самолеты, но «илы» — победители! — констатировал Луиджино.
— Браво, браво! — стали дружно аплодировать за столом.
— Карашо! — стукнул кулаком по столу Баррозо. — Катюша!.. Поем… Катюша!
И все дружно грянули в несколько голосов:
Пока итальянцы аплодировали сами себе, Анна вдруг встряхнула кудрями, весело посмотрела на новых друзей и тихо запела:
— E la Russia! — почти прокричал разгоряченный вином Баррозо. — Это… Russo!.. Я там был… видел — карашо! Прекрасный пейзаж?… Только у нас, в Италии, могут быть такие чудные пейзажи… А русские песни мелодичные, от них очищающий эффект и свет в душе… Жизнь зря — я не русский! — Он широко махнул рукой, зацепив горлышко одной бутылки с недопитым вином, и вдруг, раскрасневшийся, запел на ломаном русском языке: