Николай Ильинский – Идущая навстречу свету (страница 34)
Дежурный в недоумении заглядывал в комнату, где проходили репетиции: «Что тут у вас происходит?»
— Репетируем! — рапортовал Сема Гурфинкель и показывал свою валторну, а когда дежурный закрыл за собой дверь, пожаловался, потрясая перед своими глазами инструментом: — Все равно какая-никакая тяжесть… Мечтаю о флейте! Ее в карман можно сунуть. — А перед Александром он раскрывал новенькие ноты, хвалился знаниями: — Вот, только что прислали… Ноты полонеза Огинского!..
— Кто такой Огинский? — поинтересовался Александр.
— Кто же — композитор! — удивился Гурфинкель. — Знать надо!..
— Да не о том я…
— Ага, он не о том! — скривил губы Абрамович. — Ты что, забыл секретаря ЦК ВКП(б) Андрея Жданова? А?… Знаешь, чью музыку он называл «безродным космополитизмом»? Нет? Сергея Прокофьева, Дмитрия Шостаковича, Вано Мурадели, Николая Мясковского… Корифеев!.. Недавно нам запрещали играть даже Исаака Дунаевского «Каким ты был…», а уж про «Все выше и выше…» Юлия Хайта и говорить нечего!.. Буржуазная, музыка!.. Сначала тебе надо политически подтянуться, а потом уж и бить в тарелки, понял?…
— Понял, — виновато отвечал Александр, сознавая, что невольно попал как кур в ощип.
Тем более, что теперь он полностью перешел на казенные харчи и должен соответствовать этому положению, иначе кусок в горле застрянет. Надо повышать свой идейный уровень. Отчима повысили до начальника райотдела внутренних дел и заперли в какой-то забытый богом районишко, там ему полагалось вести схватки с теми, кто не хотел жить по совести и чести. С Александром решили так: зачем же было ему покидать Нагорное, если здесь, на Гродненщине, придется снова «нырять» в глушь. Армия все-таки — более цивилизованная среда, тем более что ему разрешат учиться в средней школе, а она находится в центре города, на улице Социалистической. Правда, учиться придется вечерами, но лентяй не сможет получить знания и в дневной, самой престижной школе. Завершит Александр десятилетку, а тут подойдет время — и срочную надо будет служить, в этой же воинской части останется. Не захочет играть в оркестре — уйдет в строевое подразделение. С какой стороны ни посмотри, все хорошо.
Чтобы служба воспитаннику музвзвода медом не казалась, ему также не было поблажки: подъем, физзарядка, репетиции, бывала и строевая служба, игра где-нибудь в клубах, в общественных местах, летом — в городском саду — духовой оркестр всюду желателен, даже на похоронах.
Чего не любил Александр, так это участвовать в похоронных процессиях. А какие похороны без барабана и сопутствующих ему тарелок? Александр еще сладко спал до побудки, а первый трубач оркестра старшина-сверхсрочник Петр Лемешев уже успевал пробежаться по улице Песочной. Почему именно по этой улице? Потому, что сам имел здесь квартиру, вот и забивал жмуриков, то есть узнавал, где есть умерший, и договаривался его хоронить с музыкой, естественно, за «марки», так музыканты называли деньги. И фамилия его была не Лемешев, а Кузькин, но из уважения ему присвоили весьма престижную фамилию-кличку, в данном случае — Лемешев, в честь знаменитого певца, как и дирижеру — Моцарт! После того как отлабали, то есть отработали, на похоронах начинали делить «марки». Моцарту, конечно, за глаза отваливали львиную долю, первому трубачу — вторую часть, но значительно меньшую, и так далее по нисходящей — до тарелок (им и пары «марок» достаточно). Ну а потом. известное дело, берлять, то есть пить и закусывать. Когда удавалось, то всем музыкальным коллективом дружно замачивали удачные похороны, правда, исключая Моцарта — нельзя же капитану с рядовыми чокаться и целоваться но пьяни за одним столом. Лемешеву наливали водку в граненый стакан по самые края, потом, гуртом поддерживая его сильно трясущуюся руку, доводили стакан до его широко разинутого рта, опрокидывали туда содержимое посуды, и первый трубач оркестра преображался из жалкого трясуна в первого человека на свете, веселого, жизнерадостного. И руки его уже больше не тряслись, и зубы не отбивали чечетку. И так до следующего дня, пока Бог опять не предоставит состоятельного жмурика.
Пока Лемешев не подводил; даже будучи в стельку пьяным, играл на трубе мастерски. В любом случае губы его попадали в мундштук. «Но чем черт не шутит, — все чаще с тревогой думал Василий Киреевич, — прикажут завтра строевую проводить, а играть в оркестре некому — трубач не форме!.. Так и в отставку можно загреметь…» И задумал Молчанов заиметь еще одного трубача. Был такой в местном ресторане, но больше играл на аккордеоне. Звали его Степаном Громогласовым, а чаще просто Монтя. Когда его спрашивали, на чем играешь, отвечал: на чем хотите, хоть на кочерге. А что играете? Все! Могу даже «Чардаш» Витторио Монти. Чтоб сыграть «Чардаш» Монти, надо иметь сногсшибательную технику и Громогласов имел ее. Поэтому его и звали Монтей!
— Мне все трубы знакомы, — оценивал себя Степан, — корнет-а-пиколло, просто корнет, натуральная труба, хроматическая, да любая, от первой до третьей октавы возьму… Мне это раз плюнуть!..
Таким образом, оркестр капитана Молчанова удостоился особого уважения и ему разрешили целое лето играть на танцевальных площадках городского парка. Особенно этому радовались два неразлучных друга — музыкант срочной службы баритонист Андрей Суров и воспитанник Митька Семенов — виртоуз на малом барабане. Правда, говорили, что Семенов находился под пятой у своенравного драчливого баритониста Сурова.
Александра отпустили проводить отчима и мать, которые уезжали из Гродно в отдаленный райцентр. Нелегко было расставаться с родными: он привязался к сестренкам, они — к нему.
— Саса, Саса! — не выговаривая букву «ш», протягивая ручонки и спотыкаясь о ковры на полу, бежали они к нему, когда он приходил, и Александр их подхватывал по очереди поднимал над головой и, звонко смеясь, кружил по комнате.
И вот они уехали. Голоса их — чистые колокольчики уже не будут радовать его так часто. Да и ему ходить к этому долгу уже нечего, разве что по какому-нибудь делу дирижера или по просьбе его жены Натальи Митрофановны, которая по-прежнему ласково принимала Александра, не вдаваясь в то, каков он из себя музыкант.
— У него нет абсолютного музыкального слуха, — говорил ей Василий Киреевич, — а без этого большим музыкантом он быть не может… Талант нужен!..
— Ах, будто ты с талантом родился! — отмахивалась Наталья Митрофановна. — Научился руками махать перед оркестром… Я тоже так смогу… мух отгонять…
— Ладно уж, примадонна! — сердился капитан, верхней губой касаясь нижней, нащупывая щетинки, — ему всегда казалось, что он плохо выбрив и ворчал: — Мухобойка!..
Все эти дни дирижер был не в духе. Недавно состоялся смотр бригады — из Москвы приезжала инспекция во отаве с генералом. Все бы ничего, стреляли на полигоне зенитчики метко и из пулеметов, и из тридцатисемимиллиметровых пушек, и даже из соток, а вот строевую шли… Капитану не хотелось даже вспоминать!.. Удачно отстреляв по мишеням, артиллеристы построились в колонны и с левой ноги двинулись мимо наспех сооруженной трибуны, возглавлял которую, конечно же, генерал с секундомером в руке. Уже это вызывало у Молчанова подозрение: опытный генерал-строевик без счетчика определит, сколько шагов в минуту делает колонна, а тугому на ухо и секундомер не поможет. Заиграли «Егерский марш», строй двинулся. Сто двадцать шагов в минуту — на этом капитан, как говорится, собаку съел, — точно задают ритм. Костя Ермолов сверху сильно бьет по натянутой шкуре барабана, а снизу удар получается слабее. Но генерал-то считает удары только сверху, и у него получается шестьдесят шагов в минуту. Это же похоронный марш!..
— А ну, еще раз! — тяжело дышит покрасневший генерал, держа перед глазами секундомер. Командир бригады, офицеры стоят рядом, но все боятся сказать генералу, что он ошибается, не так шага считает. И оркестр снова играет, ускоряя ритм. С третьего раза музыканты играют уже не «Егерский марш», а польку: с капитана пот ручьем льется, губы музыкантов из мундштуков выпрыгивают, солдаты уже бегут в строю, спотыкаются, а генерал впился глазами в секундомер и упрямо продолжает считать только удары Кости Ермолова и требует?
— Давай торжественный марш!.. Шестьдесят шагов в минуту!..
Молчанов отдувается, рукавом смахивает пот со лба, с глаз, ибо ничего не видно, и говорит Лемешеву и Монте:
— Играем, как положено…
Четвертый раз бригада проходит нормально, и генерал доволен: добился своего, не приедь он из Москвы, так тут и строевым шагом ходить разучились бы! Но, в конце концов, все были удовлетворены, и генерал с удовольствием жмет руку комбригу: хорошо людей к проверке подготовил. А замкомбрига подполковник Кирзнер отыскал все-таки Александра, с укоризной посмотрел на него, на его тарелки и снова, может быть, уже в сотый раз дал наставление:
— Надо учиться людей убивать, а не в тарелки шлепать…
«Шлепать в тарелки» — дело понятное, хоть и пустое, а вот зачем «людей убивать», Александр никак в толк не мог взять. Фашистов убивать — это правильно, что с ними церемониться, а просто людей?! Ну, Сидорку, что каждый день с хмельными тараканами в голове под забором воинской части валяется, можно под зад коленом наладить подальше, а старушку, что идет утром в магазин за краюшкой хлеба, за что убивать? Уж лучше в тарелки шлепать.