Николай Горелков – Объятия верности (страница 6)

– Я не играю, – тихо сказал он.

–Я тоже, – прошептала я, и в этих словах было столько боли, что голос предательски дрогнул.

Я сделала шаг назад, потом ещё один, чувствуя, как внутри всё рвётся, как желание буквально тянет меня обратно, как ноги не хотят уходить, как сердце кричит останься, попробуй, почувствуй. Но разум был сильнее.

– Мне нужно идти, – сказала я, и сама услышала, как дрожит дыхание.

Я развернулась слишком быстро, схватила сумку, почти не глядя, и вышла из кабинета, чувствуя, как спина горит от его взгляда, как тело буквально сопротивляется каждому шагу.

В коридоре было темно и пусто, и каблуки стучали слишком резко, будто выдавая мой внутренний хаос.

Когда двери лифта закрылись, я прижалась к холодной стене и закрыла глаза. Почему я убежала? Почему, когда всё внутри кричало «да», я сказала «нет»? Неужели я хорошая? Значит, что я боюсь? Может что люблю Игоря?

Или потому что боюсь узнать, насколько сильно могу хотеть другого мужчину?

Слёзы выступили неожиданно, горячо, без предупреждения. Я ведь хотела. Хотела узнать, каково это когда его губы коснутся моих, когда его руки обнимут меня, когда это напряжение наконец разрядится. Я хотела почувствовать. И теперь, убегая, я мучилась не от стыда, а от того, что не позволила себе хотя бы секунду.

В груди было пусто и горячо одновременно, будто я отказалась от глотка воздуха, когда задыхалась. И самое страшное всё это я знала, что завтра снова приду на работу, и снова увижу его. И снова придётся выбирать.

На следующий день он не посмотрел на меня, не задержал взгляд дольше обычного, не кивнул чуть мягче, чем всем остальным, и не позволил ни одной лишней интонации прорваться сквозь его ровный голос, произнеся лишь сухое:

– Мария, отчёт к трём, – сухо ответил Антон.

И всё это прозвучало так, будто вчерашнего вечера не существовало, будто не было тех сантиметров между нашими губами, не было горячего воздуха между нами, не было моего дрожащего «нет», словно я всё придумала, и сама поверила в собственную иллюзию.

Сначала во мне поднялась злость, тихая и упрямая, но очень быстро её вытеснила боль, потому что он проходил мимо моего стола, а я ощущала его присутствие каждой клеткой, кожа отзывалась на его близость, сердце начинало биться быстрее, но он даже не замедлялся, не позволял взгляду задержаться на мне хотя бы на секунду.

Его холод был аккуратным, воспитанным, деловым, и именно поэтому он ранил сильнее, чем любые резкие слова, потому что в нём не было эмоций, а только отточенная дистанция.

Лучше бы он накричал, лучше бы сказал, что я трусиха, лучше бы снова подошёл слишком близко и разрушил эту хрупкую границу, но он выбрал расстояние, и это расстояние будто разрывала меня изнутри. Я вдруг поймала себя на страшной мысли, что готова была бы на всё, абсолютно на всё, лишь бы снова почувствовать тот взгляд, в котором была искра, лишь бы услышать, как он произносит моё имя чуть иначе.

Я сидела за рабочим столом и смотрела в документы, но не видела ни строчки, потому что вслушивалась в его шаги, различала тембр его голоса в общем шуме офиса и ждала, что он позовёт меня не по делу, а просто так, однако он оставался безупречно ровным.

Вечером, стоя перед зеркалом, я долго смотрела на своё отражение, те же тонкие плечи, светлая прядь, падающая на лицо, аккуратная юбка, подчёркивающая ноги, которые я сегодня выбрала именно для него, и от осознания, что он не заметил, или сделал вид, что не заметил, в груди стало пусто и тяжело. Это уже была не просто тоска, а почти физическая боль, будто сердце растягивали в разные стороны, будто внутри всё трещало, и одна часть меня убеждала, что я поступила правильно, сохранив границу, а другая шептала, что я упустила момент, который больше не повторится.

Я ловила себя на мысли, что, если бы он сейчас подошёл, просто взял меня за руку, просто посмотрел так же, как тогда, я бы не убежала, я бы не сказала «нет», потому что во мне больше не было прежней уверенности.

На третий день его холод стал привычным, но от этого не менее болезненным, потому что он обсуждал проекты спокойно, смотрел мимо, говорил чётко и ровно, и только один раз, когда наши пальцы случайно коснулись при передаче папки, по телу прошла короткая вспышка, но он тут же отдёрнул руку, словно обжёгся, и это движение ранило сильнее любого прикосновения.

Я закрылась в туалетной кабинке и прижала ладони к лицу, чувствуя, как слёзы подступают, как внутри накапливается отчаяние, потому что я сама сказала «нет», сама убежала, но теперь казалось, что вместе с этим словом я оттолкнула не его, а что-то живое и важное внутри себя.

Я скучала по нему, хотя он был в нескольких метрах, скучала по напряжению, по опасной искре, по ощущению, что между нами есть что-то большее, и впервые поняла, что страшнее измены ощущение, что тебя больше не хотят.

И в этой тишине офиса мне хотелось подойти к нему, посмотреть прямо в глаза и прошептать: «Не будь холодным… я не выдержу».

Почти неделю я убеждала себя, что справлюсь, что его холод – лишь способ защититься, что мне достаточно просто переждать и всё постепенно утихнет, но с каждым днём напряжение внутри нарастало всё сильнее, будто невидимая нить затягивалась вокруг груди, и каждое его сухое обращение по имени, каждый взгляд, который скользил мимо меня, словно я прозрачная, оставляли всё более болезненный след.

В тот день он снова разговаривал со мной подчеркнуто ровно и деловито, не позволяя ни единой лишней интонации прорваться наружу, и именно это спокойствие, эта выверенная дистанция вдруг стали невыносимыми, потому что в них не осталось ни намёка на то напряжение, которое однажды возникло между нами и перевернуло мой внутренний мир.

Я стояла перед его столом с папкой в руках и ощущала, как под рёбрами медленно разрастается тяжесть, словно сердце увеличилось и стало тесным для собственной груди, словно кто-то изнутри сжимал его всё сильнее, не позволяя вдохнуть полной грудью.

Он взял документы, коротко поблагодарил, уже возвращаясь к экрану компьютера, и в этот момент во мне словно что-то оборвалось, потому что я вдруг ясно поняла: я больше не могу находиться рядом с ним так, будто между нами ничего не произошло, будто тот вечер был всего лишь ошибкой восприятия.

Когда я произнесла его имя, голос прозвучал тихо и надломлено, и я сама испугалась этой хрипоты, потому что в ней была не просьба, а боль, накопленная за все эти дни молчаливого игнора.

Он поднял глаза, спокойные и холодные, без тени прежней искры, и именно эта ровность стала окончательным ударом, потому что я вдруг осознала: он умеет выключать чувства, а я нет.

Его деловое «всё в порядке?» прозвучало почти издевательски на фоне моего внутреннего хаоса, и мне пришлось резко отвернуться, чтобы он не увидел, как слёзы предательски наполняют глаза, ведь я отчаянно не хотела казаться слабой, хотя на самом деле давно уже была на грани.

Я вышла в коридор, дошла до лестницы и, убедившись, что рядом никого нет, позволила себе прислониться к холодной стене, ощущая, как дыхание становится рваным, как слёзы начинают стекать по щекам сами собой, потому что сил сдерживаться больше не осталось.

Меня разрывала не только его отстранённость, но и собственная вина за то, что именно я сказала «нет», именно я поставила границу, а теперь страдаю так, будто меня предали, хотя на самом деле я предала прежде всего своё желание и свою слабость.

Мысль о побеге становилась всё настойчивее, потому что оставаться означало ежедневно переживать эту пытку и видеть его рядом и не иметь права даже на взгляд дольше секунды, слышать его голос и понимать, что он больше не несёт в себе ничего личного.

Вернувшись к своему столу, я открыла пустой документ и долго смотрела на экран, ощущая, как дрожат пальцы, но всё же начала печатать, потому что понимала: если я не уйду сейчас, то рано или поздно сломаюсь окончательно.

Слова «прошу уволить меня по собственному желанию» появлялись медленно, тяжело, будто я вырезала их из собственной кожи, будто с каждым нажатием клавиши отказывалась не только от работы, но и от возможности когда-нибудь снова стоять к нему так близко, чтобы чувствовать его дыхание.

Когда заявление было готово, я перечитала его несколько раз, и каждая строка казалась окончательной чертой, после которой уже невозможно будет вернуться назад, а слёзы снова тихо потекли по щекам, потому что вместе с этим листом бумаги я отпускала ту самую искру, которой так и не позволила вспыхнуть.

Поднявшись со стула и сжав заявление в руках, я направилась к его кабинету, чувствуя, как сердце бьётся глухо и тяжело, словно отсчитывает последние секунды до момента, который изменит всё меня, его, и ту тонкую грань между желанием и запретом, на которой мы так долго балансировали.

Я вошла в его кабинет иначе, чем всегда, потому что сегодня я пришла не как подчинённая, а как женщина, которая стоит на грани и понимает, что это её последний шанс либо исчезнуть из его жизни навсегда, либо заставить его наконец перестать притворяться равнодушным, и потому с утра я выбирала платье так, будто собиралась не на работу, а на решающую встречу, где на кону – не должность, а сердце.

На мне было тёмное облегающее платье, мягко очерчивающее талию и подчёркивающее хрупкость фигуры, ткань повторяла изгибы тела так естественно, что казалось, будто она создана специально для этого момента, а светлые волосы я оставила распущенными, позволяя им свободно спадать на плечи, зная, что он всегда невольно задерживает взгляд именно на этой детали.