Николай Горденков – Невский призрак. Книга 1 (страница 3)

Он взял со стола фотографию из кармана — ту самую, с пляжа в Зеленогорске, — поставил её перед монитором и долго смотрел на лица людей, которыми они были когда-то. Потом открыл ящик стола, достал записку тёти Зины, перечитал её и аккуратно положил поверх стопки таких же. В дверь снова постучали. Татьяна Петровна внесла небольшую картонную коробку, перевязанную бечёвкой. — От Олега, — сказала она и удалилась. Берг разрезал бечёвку канцелярским ножом. В коробке лежала модель парусника — маленькая, но искусно сделанная, с тремя мачтами, крошечными парусами и латунными пушками по бортам. И записка — написанная от руки, неровным детским почерком: «Папа, с днём рождения. Ты говорил, что в детстве мечтал о паруснике. Я нашёл набор в магазине моделей и собрал сам. Извини, что криво. Но это настоящий. Олег». Максим Аркадьевич Берг, генеральный директор IT-корпорации «Неон», держал в руках модель парусника и плакал. Плакал впервые за много лет — громко, навзрыд, не стесняясь. Потому что впервые за много лет кто-то написал ему не смайлик. Кто-то написал: «Это настоящий».

Глава 3. Петля

Совещание с акционерами началось ровно в десять. Берг сидел перед большим монитором, на который были выведены четыре окошка видеосвязи — четыре лица, четыре набора требований, четыре оттенка нетерпения. Акционеры «Неона» были людьми разными: среди них были и бывший банкир с лицом бульдога, и наследник старой петербургской фамилии, вложивший в IT из соображений престижа, и пара венчурных фондов в лице молодых людей, которые говорили быстро и пересыпали речь англицизмами. Но объединяло их одно — они смотрели на Берга как на актив. Не как на человека, а как на функцию, которая должна приносить прибыль. — Максим Аркадьевич, — бульдожье лицо на экране принадлежало Григорию Абрамовичу Фридману, главному инвестору, — мы видим, что выручка за первый квартал ниже прогнозной на четыре процента. Объясните. Берг откашлялся. Перед ним на столе стояла модель парусника, подаренная Олегом. Она стояла прямо перед клавиатурой, и её крошечные паруса чуть колыхались от движения воздуха из вентиляции. Максим заставил себя не смотреть на неё и сосредоточиться на цифрах. — Григорий Абрамович, четыре процента — это плановая корректировка, связанная с задержкой релиза «Эмпатии». Мы перенесли запуск на июнь, чтобы доработать алгоритмы. Вы знаете, что мы ставим на этот продукт большие надежды. — Мы ставим большие надежды, — подхватил молодой человек из венчурного фонда, чьё имя Берг вечно забывал, потому что оно менялось каждый квартал вместе с менеджерами. — Но инвесторы на рынке нервничают. Наш конкурент, «СофтМост», уже запустил свою версию эмоционального AI. Вы читали их пресс-релиз? — Читал. Их продукт распознаёт пять базовых эмоций по голосу. Наш — одиннадцать по тексту, голосу и видео одновременно. Мы не гонимся за скоростью, мы гонимся за качеством. — Качество — это прекрасно, — вставил наследник старинной фамилии, Всеволод Андреевич Шеремет, — но рынок ждать не будет. И потом, меня лично беспокоит другое. Я тут на днях зашёл в ваш офис — без предупреждения, простите, — и увидел странную картину. Сотрудники сидят в столовой и не разговаривают. Все уткнулись в телефоны. Максим Аркадьевич, это нормально? Это та самая корпоративная культура, о которой вы нам докладывали? Берг сжал зубы. Он знал, что Шеремет иногда наведывается в офис под видом «просто посмотреть». Но сейчас этот вопрос прозвучал как пощёчина. — Всеволод Андреевич, я не могу комментировать частный случай. У нас приняты стандартные для IT-сферы практики. Сотрудники общаются в корпоративном мессенджере, это позволяет вести документированный учёт решений и экономит время. — Экономит время? — переспросил Фридман. — А мне мой внук говорит: «Дед, если ты хочешь, чтобы с тобой поговорили, напиши в чат, потому что на звонок никто не ответит». И он работает у вас, между прочим. Младшим разработчиком. Так вот, он говорит, что за полгода вы, генеральный директор, ни разу не заговорили с ним вживую. Это нормально? Максим почувствовал, как краска приливает к щекам. Он вспомнил рыжеволосого Артёма из лифта, который явно не знал, куда деваться от неловкости. И внук Фридмана — кто он? Как его зовут? Он не знал. — Я учту ваше замечание, Григорий Абрамович, — сказал он ровным голосом, каким говорят на совещаниях, когда хочется кричать. — И обещаю лично провести встречу с младшими сотрудниками. Теперь по повестке — давайте вернёмся к бюджету на второй квартал. Они обсуждали бюджет ещё сорок минут. Когда совещание закончилось и экран погас,

Берг откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла картина: сотни людей в столовой, каждый со своим планшетом, и он сам — сидящий где-то над ними, в стеклянном кабинете, невидимый и ненужный. «Я — призрак в собственном аквариуме», — подумал он и невесело усмехнулся. Каламбур вышел случайным, но точным. Он потянулся к телефону, чтобы проверить уведомления, и замер на полпути. Вспомнил слова Анны: «Жизнь — это то, что происходит, пока мы заняты проверкой уведомлений». Опустил руку. Взял модель парусника, покрутил в пальцах. Мачты были приклеены чуть криво — видно, что собирал ребёнок, а не профессионал. Но именно эта кривизна делала модель бесценной. Он представил, как Олег сидит вечерами в своей комнате, склонившись над крошечными деталями, как пахнет клей, как он ругается шёпотом, если что-то не получается, как радуется, когда мачта наконец встаёт на место. «Он всё-таки услышал меня, — подумал Максим. — Когда-то я сказал ему про парусники — он запомнил. Значит, он слушает. Значит, ещё не всё потеряно». В этот момент в кабинет без стука вошёл Глеб Романович Штольц, финансовый директор, — грузный мужчина лет шестидесяти с неизменным кислым выражением лица, которое казалось приклеенным, как маска. — Максим, я слышал, акционеры были недовольны, — начал он с порога. — Выручка просела, а ты тут чаи гоняешь с Воронцовой. Я понимаю, она красивая женщина, но у тебя компания, а не клуб знакомств. Берг медленно повернулся в кресле. — Глеб Романович, я ценю вашу прямоту, но давайте оставим личные дела за скобками. У вас есть что сказать по существу? — По существу — да. «Эмпатия» съедает бюджет как не в себя. Мы вложили в неё уже почти двести миллионов, а продукт до сих пор не готов. Я не говорю, что проект надо закрывать, но, может, пора нанять нового руководителя разработки? Тот, что сейчас, явно не справляется. — Руководитель разработки — это я, Глеб Романович. Я курирую проект лично. Если вы считаете, что я не справляюсь, поставьте вопрос на совете директоров. Штольц побагровел и что-то забормотал о «неправильно понял» и «не имел в виду». Максим смотрел на него и думал: «Ещё один человек, который видит перед собой не меня, а мою должность. Он разговаривает не с Максимом, он разговаривает с генеральным, который должен решить его финансовые проблемы. И если я завтра уйду, он будет так же разговаривать с моим преемником. Я взаимозаменяем. Я — функция». Он вдруг остро, до физической тошноты, ощутил всю бессмысленность происходящего. Он сидит в дорогом кресле, в дорогом костюме, в дорогом офисе, обсуждает сотни миллионов — а внутри пустота, которая не заполняется ничем. Деньги? Они есть. Статус? Пожалуйста. Власть? Три тысячи сотрудников каждое утро ждут его решений. Но зачем всё это, если рядом нет никого, кому ты нужен просто так? Если твой сын общается с тобой через GIF-открытки, а женщина, которую ты любишь, выходит замуж за другого? — Глеб Романович, — перебил он финансиста, — скажите, а у вас есть дети? Вопрос застал Штольца врасплох. — Э-э да. Сын, дочь. Взрослые уже. — Вы с ними часто видитесь? — Ну, как в соцсетях переписываемся, на праздники созваниваемся. А что? — Ничего. Просто интересно. Спасибо, что зашли. Я рассмотрю ваши предложения по бюджету. Штольц вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и смутное ощущение неловкости.

Берг остался один. Он взял телефон, открыл чат с Олегом и написал: «Сын, спасибо за парусник. Это лучший подарок в моей жизни. Я хочу приехать к тебе сегодня вечером. Просто так, без денег. Можно?» Через минуту пришёл ответ: «Ок, пап. Мама в семь уходит на йогу, так что можем поиграть в приставку». «Ок» — это не «да», не «конечно», не «я скучал». Но это лучше, чем ничего. Берг отложил телефон и подошёл к фикусу. — Бенджамин, — сказал он растению, — кажется, у меня сегодня будет разговор с сыном. Настоящий. Если, конечно, я не струшу. Он заметил, что земля в горшке сухая. Тётя Зина, видимо, сегодня ещё не заходила. Он взял лейку, стоявшую в углу, и аккуратно полил. Это простое действие — вода, земля, зелёные листья — вдруг показалось ему самым осмысленным за весь день. Затем он сел за стол и открыл почту. Среди десятков писем с пометками «важно» и «срочно» он заметил одно, озаглавленное странно: «Ты не один». Адрес отправителя был ему незнаком. Максим помедлил, борясь с желанием немедленно удалить подозрительное сообщение. Но любопытство взяло верх. Он открыл письмо. «Максим, ты меня не знаешь. Точнее, знаешь, но не помнишь. Меня зовут Даша. Я пишу тебе с адреса, которого нет в базах. Ты умный, ты поймёшь. Мы встретимся там, где вода. Приходи один. Сегодня в полночь. Набережная Смоленки, старый спуск». Письмо было без подписи, без ссылок, без требование перевести деньги или перейти по ссылке. Оно было странным, как записка, найденная в пустой квартире. Берг перечитал его трижды. «Там, где вода». Что это значит? Откуда у этой Даши его личный адрес? Почему она пишет так, будто они знакомы? Он проверил заголовки письма — да, оно пришло с какого-то подозрительного сервера, но обратный адрес был составлен так, что не оставлял следов. Берг как IT-специалист понимал: отправитель либо использовал анонимайзер, либо очень хорошо знал, что делает. Внутри боролись два чувства: профессиональная осторожность и то самое, что заставило его сегодня говорить с Анной без масок. Он вспомнил, как сегодня признался в одиночестве, как плакал над моделью парусника, как сказал Анне: «Я хочу быть счастлив с вами». Что-то в нём менялось — медленно, но неумолимо. Он не удалил письмо. Он нажал «Сохранить» и закрыл почтовый клиент.