Николай Горденков – Невский призрак. Книга 1 (страница 2)

Размышления прервал звонок интеркома. — Максим Аркадьевич, — раздался голос Татьяны Петровны, — к вам Анна Воронцова. Говорит, срочно. Не предупреждала заранее, но я знаю, что вы ей не отказываете. Сердце пропустило удар. Анна. Она никогда не приходила без предварительной записи. Что-то случилось. Он поправил галстук, хотя на нём была только рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей — галстук он так и не надел, — и сказал в интерком: — Пусть войдёт. И, Татьяна Петровна, принесите нам чаю. Чёрного, без сахара. И печенье какое-нибудь, если есть. Он знал, что Анна пьёт только чёрный чай без сахара. Он помнил это уже пять лет.

Глава 2. Дверь в соседний мир

Анна Воронцова, директор по маркетингу, вошла в кабинет стремительно, как всегда. На ней был тёмно-синий брючный костюм, белая блузка и очки в тонкой золотой оправе. Она поправила их за дужку — привычный жест, который Берг знал наизусть и который каждый раз вызывал у него щемящее чувство, похожее на первые аккорды забытой мелодии. За ней остался шлейф лёгкого парфюма — что-то цитрусовое, свежее, но с горьковатой нотой, как если бы в апельсиновую цедру добавили каплю полыни. — Доброе утро, Максим Аркадьевич. С днём рождения, — сказала она сдержанно и положила на стол перед ним конверт кремового цвета. Берг взял конверт в руки. Бумага была плотная, шершавая, пахла типографской краской и чем-то ещё — может быть, теми самыми духами, потому что Анна, по-видимому, носила приглашение в сумочке. Он медлил открывать. Знал, что там внутри. Знал уже месяц — с того самого декабрьского корпоратива, когда Анна на балконе ресторана «Мансарда» сказала: «Тебе никогда не кажется, Максим Аркадьевич, что мы все живём в чужом аккаунте? Что наши чувства — это просто удачно подобранные фильтры?» Тогда она ещё была одна. Тогда её глаза ещё задавали вопросы. А теперь. Он всё-таки разорвал конверт. Внутри — открытка с гербом Меншиковского дворца и каллиграфическая надпись: «Анна Воронцова и Егор Дёмин приглашают вас на торжество по случаю бракосочетания. Большой Меншиковский дворец. Ораниенбаум. 14 июня. Просьба подтвердить присутствие до 15 мая». — Поздравляю, — вымолвил он наконец, не поднимая глаз. — Егор Дёмин — это наш разработчик из отдела мобильных приложений, верно? Я помню его. Молодой, талантливый. — Да. Мы встречаемся уже полгода. Я не афишировала, сами понимаете, служебные отношения — это всегда сложно. Но теперь, когда мы решили пожениться, скрывать бессмысленно. Я написала заявление об уходе. — Что? — Берг вскинул голову. — Вы уходите из «Неона»? — Так будет правильно. Я не могу работать под началом человека, с которым — она запнулась, подбирая слово, — с которым у меня сложные личные отношения. И потом, Егор считает, что жена-начальница — это некомфортно для мужчины. Максим отложил конверт и встал из-за стола. Подошёл к окну. Внизу, по Московскому проспекту, ползли машины — бесконечный поток, похожий на строки кода, бегущие по экрану. Он чувствовал, как внутри что-то рушится — не карьера, не бизнес, а нечто более хрупкое, чему он никогда не давал названия. — Анна, — сказал он, не оборачиваясь, — мы работаем вместе пять лет. Вы пришли в «Неон» младшим менеджером по рекламе, когда у нас было всего сорок сотрудников и офис на Петроградке с протекающим потолком. Помните тот потолок? — Помню, — тихо ответила она. — Мы подставляли вёдра и смеялись. Вы тогда сказали: «Ничего, скоро у нас будет своё здание, и крыша не будет течь». И ведь сбылось. — Многое сбылось, Анна. Кроме самого главного. Я построил компанию, но так и не построил жизнь. А вы вы были единственным человеком в этом офисе, с кем я мог говорить не о дедлайнах. Он повернулся. Анна стояла посреди кабинета, прямая, напряжённая, сжимая в руках сумочку так, словно та была спасательным кругом. В её глазах стоял тот самый блеск, который Берг уже видел однажды — на корпоративе, когда она спросила про чужие аккаунты. Тогда он не ответил. Теперь — должен. — Максим Аркадьевич, — начала она, и голос её дрогнул, — можно задать вам личный вопрос? Не как начальнику, а как человеку. — Спрашивайте. — Вам никогда не бывает одиноко? Вопрос ударил его под дых. Он ожидал разговора об увольнении, о документах, о сроках. Но не этого. Он молчал, и в этом молчании пронеслась вся их история — от первого собеседования до этого момента. — Одиноко? — переспросил он. — Анна, я генеральный директор крупной IT-корпорации. У меня две тысячи сто восемьдесят четыре друга в социальных сетях. Мой телефон вибрирует каждые три минуты. Моя почта забита письмами с пометкой «важно». Мой календарь расписан на полгода вперёд. Я не имею права на одиночество. И при этом я самый одинокий человек из всех, кого знаю. Одиночество — это когда ты окружён тысячами людей, но ни один из них не знает, как пахнет твой утренний кофе. Никто не знает, что ты разговариваешь с фикусом по имени Бенджамин и хранишь записки уборщицы, потому что это — единственные рукописные слова, которые тебе пишут. Никто не знает, что ты просыпаешься в три ночи и проверяешь телефон не потому, что ждёшь важного звонка, а потому, что надеешься увидеть сообщение от человека, который напишет: «Ты мне нужен». Не как директор, не как кошелёк, не как отец ребёнка, а просто как Максим. И никто не пишет. Никто. Потому что всем нужен аккаунт, а не я. Он замолчал. В комнате повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как капли дождя стучат по стеклу. Берг сам не ожидал от себя этого монолога. Он никогда никому такого не говорил — ни Лене, ни психотерапевту, которого посетил ровно дважды, потому что «это не для меня», ни даже фикусу. Но Анне — сказал. Может быть, потому, что она уходила, и терять было нечего. А может, потому, что где-то в глубине души он надеялся: она услышит. Анна стояла, не шевелясь. По её щеке медленно сползла слеза — одна-единственная, круглая, как линза, сквозь которую мир становится чётче. — Почему же вы почему мы — она не договорила фразу, но он понял. — Потому что проще написать сообщение, чем взять за руку, — закончил он за неё. — Проще поставить смайлик, чем сказать: «Останься, пожалуйста». Проще сделать вид, что ничего нет, чем рискнуть и быть отвергнутым. Я трус, Анна. Я создал компанию, которая стоит полмиллиарда, но я не смог сказать женщине, которую люблю, простых слов. И сейчас уже поздно. — Поздно? — она шагнула к нему. — Максим, почему вы говорите «поздно»? Ведь поезда ходят по расписанию, вы же сами говорили. В жизни всегда можно что-то изменить, если решиться. — Вы уже пообещали Егору. — Да. Обещала. И я не могу его обмануть — я не такая. Но я стою здесь и спрашиваю вас об одиночестве, а не его. Потому что вы — единственный, кому я могу задать этот вопрос и знать, что получу честный ответ. Потому что вы знаете, о чём я говорю. Потому что мы с вами — два призрака в этом аквариуме, и мы узнали друг друга по глазам. Она подошла ещё ближе и положила ладонь на его руку — настоящую, тёплую ладонь, а не смайлик и не эмодзи. Это прикосновение обожгло его сильнее, чем любое уведомление. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки, как сердце начинает биться чаще, как весь его отлаженный, закодированный, оптимизированный мир летит куда-то в тартарары. — Максим, — прошептала она, — когда я спросила вас на том балконе про чужие аккаунты, я надеялась, что вы ответите: «Нет, Анна, я настоящий. И ты настоящая. Давай попробуем». Но вы промолчали. И я пошла танцевать с Егором, потому что Егор не молчит, Егор говорит много и легко. Только потом я поняла: он говорит всё, кроме того, что важно. А вы молчите о важном, и это ещё хуже. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что я идиот. Но сейчас уже ничего не исправить. У вас свадьба через три недели, у меня — кризис среднего возраста и несчастная любовь, которую я сам же и погубил. Классический сюжет, только без хэппи-энда. В этот момент в дверь деликатно постучали, и вошла Татьяна Петровна с подносом: две чашки чёрного чая, сахарница, тарелка с печеньем. Она бросила быстрый взгляд на Анну, на Берга, на их руки — Анна отдёрнула ладонь, но было поздно, — и, как опытная секретарша, сделала вид, что ничего не заметила. — Вот, как вы просили. Чай, печенье. Максим Аркадьевич, напоминаю, что в десять у вас совещание с акционерами по видеосвязи. Они подтвердили участие, все четверо. — Спасибо, Татьяна Петровна. Я помню. — И ещё, — она замялась, — курьер принёс посылку. От вашего сына. Поставить в приёмной? Берг вздрогнул. Олег. Сын, которого он в последний раз видел две недели назад, когда заезжал к Лене с конвертом денег на репетитора. Олег тогда сидел в своей комнате и играл в какую-то онлайн-игру, и на приветствие отца ответил, не отрываясь от экрана: «Привет, пап, занеси деньги на стол». И всё. Ни объятий, ни разговора. Просто транзакция. — Поставьте у меня на столе, — сказал он. — Я сам открою. Татьяна Петровна вышла. Анна взяла чашку чая и села в кресло для посетителей — впервые за всё время разговора. — У вас сложные отношения с сыном? — спросила она. — У меня никаких отношений с сыном. Он живёт в своём мире, я — в своём. Мы общаемся через мессенджер. Он присылает мне GIF-открытки на праздники, я ему скидываю деньги на карманные расходы. Всё чётко, как в банковском приложении. — А вы пробовали с ним поговорить? По-настоящему? — Пробовал. Но ему двенадцать лет, Анна. Для него «поговорить по-настоящему» — это написать в чате «ок». Он не умеет иначе, он вырос в мире, где живое общение — архаизм, вроде кассетного плеера. И я не могу его винить, потому что я сам создал этот мир. Я сделал «Неон» компанией, которая зарабатывает на том, что люди общаются через экраны. Я — архитектор собственного одиночества. Анна поставила чашку на стол. — Вы знаете, Максим, я ведь в маркетинг пошла именно поэтому. Я филолог по первому образованию, защитила диплом по поэтике Бродского. И я думала: пойду в IT-компанию, чтобы понять, почему люди перестали разговаривать друг с другом. Понять изнутри. И поняла: они не перестали, они просто боятся. Боятся неловкости, отказа, боли. Цифровой мир даёт иллюзию контроля: можно удалить сообщение, можно заблокировать контакт, можно переписать диалог набело. А жизнь — она не редактируется. И все боятся этого так, что предпочитают молчать. — «Жизнь — это то, что происходит, пока мы заняты составлением планов», — процитировал Берг Леннона. — Или, в нашем случае, пока мы заняты проверкой уведомлений. — Да, — улыбнулась она грустно. — Именно. Некоторое время они молчали. Это было хорошее молчание — не неловкое, а наполненное, как бывает между людьми, которые наконец сказали друг другу правду. Дождь за окном припустил сильнее, и Обводный канал стал похож на мутную ленту, по которой плыли листья. — Анна, — нарушил тишину Берг, — я приду на вашу свадьбу. И я буду желать вам счастья. Искренне. Но я хочу, чтобы вы знали: если когда-нибудь — неважно, через год, через десять лет, — если вы поймёте, что ваш брак — это ещё один аккаунт, который вы ведёте по расписанию, а не живёте позвоните мне. Не пишите — позвоните. Я хочу услышать ваш голос. — А вы? — спросила она. — Что будете делать вы? — Я попробую вернуть себя настоящего. Того, кто ещё не был генеральным директором «Неона», а был просто Максимом, который мечтал стать капитаном дальнего плавания. Не знаю, получится ли. Но я хотя бы попробую. Ради сына. Ради себя. Ради вас. — Ради меня? — переспросила она. — Да. Потому что если я не изменюсь, я никогда не смогу быть счастлив с кем бы то ни было. А я я хотел бы быть счастлив с вами. Он сказал это так просто, без надрыва, без пафоса, что Анна на мгновение зажмурилась, словно от яркого света. Потом встала, поправила очки за дужку — уже привычно, но как-то особенно мягко — и направилась к двери. — Я подтверждаю присутствие, — сказал он ей в спину, кивая на конверт. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Вы всегда подтверждаете. В этом вся ваша беда — и всё ваше спасение. Дверь закрылась. Берг остался один.