Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том III (страница 25)
… *Прощай мама, прощай папа, прощай родная семья, завтра утром, на рассвете… расстреляют здесь меня.* Эти сердешные песни мы пели в детстве, когда попали в детдом,…хотя там, конечно, такого и не было. А зайца ожидало хуже,– экзекуция…
И что было дальше, Боже мой, ой мааа! Ой, мама, мама, маменька, верни меня домой, в степи крымские, в огороды людские с капустой и морковкой сладкой…
… Так пели, недозволенные, блатные, переделанные на свой лад, песенки в нашем ремесленном училище, за что и наказывали раньше, в пятидесятые годы, а тут посерьёзнее. Ему теперь не до смеха.
Хоть и зверюшки, и братья наши меньшие. Бывает, бывает, пострашнее…
Средневековье… Дикое.
Дед только начал подготовку, к проведению операции, а он, стервец, спрятал своё добро от страху, от греха подальше, когда его только начали, начали полосовать своим скальпелем. Спрятал своё оставшееся добро – семенничёк, это по научному, а дед не смог, не обнаружил такую пропажу.
И, теперь уже, одним яичком – осиротевшим,… оставался героем и как вышел с больничного санаторного режима питания, и режима реабилитации… почувствовал себя почти Гераклом, когда тот совершал свой знаменитый тринадцатый подвиг…
А кролики снова десятками стали появляться в нашем крольчатнике…
Не по плану…
Зайчик вдруг вспомнил как ему шептала та, последняя, пушистая красавица и теперь уже совсем последняя, песню эту запомнил,– …уж, и мнеж, и, тебеж… замуж, невтерпёж. Такая красавица была, эта, почти зайчиха. Песню такую ласковую спела, прелюдию любви. А потом ещё…усомнилась, что ли. Частушкой запела, это было, по-видимому, по -прежнему и по пустому – думать о тех сладких минутах прошедшей молодости.
До.
И.
После…ттт, того, страшного суда со скальпелем, который хуже гильотины.
Опять проходили дни, и, нет тебе, ни больничного пособия, ни усиленного питания для выздоравливающих, ох, неет,– оскоплённых.
А заяц переносил и переживал так же, как быки, жеребцы и другие помощники людей, которых готовили к труду и обороне. Они все очищенные, как говорил зоотехник, после того, просто вкалывали, как ишаки-ослики, работали, не покладая рук и ног, не тратили свои богатырские силы зря. Иные просто нагуливали сало, для колбасы, увы, не себе. Человекам. А быки – волы, трудились, таская тяжёлые телеги…и, на шеях ярмо…до конца дней своих.
У него, страдальца, теперь программа другая, набрать вес и, скоро, совсем скоро, быть за праздничным столом…точнее… на праздничном столе…хорошей закуской для пьющих и трезвенников…Чёрная радуга после такого бития.
Говорят, и кур доят, но только, они равнодушны, не понимают своего финиша. А все другие зверюшки, знают, что они, и сейчас и потом финиш, – кормильцы для людей. А слоны вообще уходят в специальные угодья для спокойного отхода в дальние края. Там у них своё общежитие, кладбище. Вот только северные, у них глазки маленькие. Не видят люди, совсем примороженные… застывшие мозги. Пишут, что их сын увозит, неет, увозили, раньше это было…в назначенное шаманом время, и место, на санках своего отца-старика оставляет там, где ему потом будет совсем не холодно и не жарко… и отец семейства, почил там своим тихим не злым сном, в стране вечной мерзлоты и, снега.
Нет, зайчик этого не знал и не ведал, но помнил, что написано пером, скальпелем, этого не избежать. Он это уже чувствовал своей шкурой, что этой ночью его ждёт ещё одно испытание на… на, выживаемость и сохранение вида, его, собственного, прожившего свою жизнь в клетке крольчатника, хуже, чем евнухам приходится в гареме. Их, хоть не жарят на сковородке, и в духовке. И, уж, конечно, не сдирают шкурку с ещё живого…
Дед с бабулей спали, но пока ещё не вечным сном и благодарили Господа за добро, которое Он, Господь Бог, им посылал всю жизнь. Дед пару стаканчиков «изабеллы» пропустил, на сон грядущий. Уже летал в облаках Райских мест, куда так хотел потом устроиться. Бабуле своей рассказывал, что летает туда, но она пропела ему на мотив яблочко его – же любимое творение неизвестных народных сказителей…ох ты старая звезда, туда не ходят ни поезда ни самолёты… сказала-пропела, туда с запахом перегара не пускают. И он тогда не принимал на душу, но говорил, что от такого ниже облаков полёт, а для Райских мест нужно больше, а потом, я нажму на тормоза и приземлюсь. Но эта концепция понимания мира, бабку не устраивала, у неё другое не такое концептуальное понимание действительности.
… Рай, с изабеллой, вышел боком. Приземлился дома.
Проснулись от дикого шума в вольере, где кролики совсем не коротали ночь на свежем воздухе, при свете луны и сияния звёзд.
Включили свет. Зайцы и кролики прыгали как бешенные и шматовали, драли свежеиспечённого евнуха. Кто – то визжал и пищал, как – будто с него шкуру живьём сдирали, потом говорил дед. Такое не бывает, даже когда их кастрируют…
Побрызгали водой. Успокоили. Прятались, кто в клетку, разбегались по углам, мокрые, притихли.
А… а, а тот, который был ещё недавно, вечером, сегодня…
… Заяц сидел, нет, лежал, согнувшись «в три погибели», как говорил потом зоотехник-ветеринар… Он, остатки зайца, не сидел и не лежал- валялся на боку голова лежала на травке, а туловище…
Спина, как мама родила, ни пуха ни пера. Голенькая, только зубчики позвоночника торчали, почти по всей спине. И, обдирашка, так его прозвали потом, когда он всё-таки выжил, вынесла душа, хоть и не поэта. А, тогда, в тот роковой час… часть его шубки лежала-валялась где-то в углу крольчатника загона вольера…
Отправили его в лазарет для реанимации, в отдельную клетку- палату, надеясь на реабилитацию.
Бабушка слёзно просила не мучить его и усыпить, но дед решил спасать. Всё-таки мужицкое отродье, хоть и не человек, понимать надо. Он, дед, как бабуля его гладила – величала… ты, чёртов … херрург. Ты не ветеринар. Ты клятву Гиппократа, слышал по репродуктору, брехунец передавал? Слышал, а не понимаешь как ему, бедолаге, сейчас плохо. Завтра узнаешь. Не дам и стаканчика даже изабеллы. А о перцовке даже не мечтай.
Осиротевший гарем кроликовых зайчих, затих. Ах, какой демографический всплеск угробили – каждая маточка – мамочка приносила бы по десятку и более маленьких, потом пушистых и крупных, заячьей крови и масти. Ах, хорош был хозяин этого роду-племени. Глава семейства, – Заяц.
Вот теперь он на санаторном питании, отдельная квартира со всеми удобствами, парк культуры и отдыха ему, пожалуйста – зелёную лужайку. А мы, бедные, осиротевшие, думали крольчихи, в клетках мучаемся от естества так потребного для блага всего народа и заячье – кроликового жития, но не бития… и … таакоого…
– Вот мужики кобели, бегают по чужим бабам, а домой приползают…устал, отойди, работал как вол, как ишак, пела бабушка свою мелодию. Вот бы вас так жёны гладили, кочерёжкой.
Не повезло этому зайцу, не смог, дело сделать, самочкам – крольчихам, наа, тебе, получай. А они теперь бедненькие бегают. Природа требует своё, даже друг на друга прыгают. Эх, вы, люди, думают они, не понимаете, что мы вам хотим помочь…увеличить поголовье на радость вашим желудкам…
Так с горькой думой на лице сидели и скучали несостоявшиеся кроликоматки, так и не ставшие теперь многодетными мамашами…героинями.
А бабуля вывела своё резюме-приговор… и спела деду такую песенку.
–Не суй свой нос туда, … даже собака не догадается, куда.
Но дед, решил отпарировать.
– А помнишь, как тебе внучка нос утёрла, за твой язык. Иш тыы, набросилась на меня, – с цепи сорвалась. Вспоминай, вспоминай. …Внучка поставила чернильницу тебе поближе и говорит, – бабушка, бабушка, сунь нос в чернильницу, ты глаза выкатила на лоб.
– Не помнишь, забыла?!
– Ты это, что такоё говоришь, внученька?
– А что. Ты всегда свой нос суёшь во все дырки, хотя тебя и никто об этом не просит…
Знали, понимали, кто они теперь, и дед, и бывший заяц…
Осиротевшие в эту почти Варфоломеевскую ночь, теперь уже бывшие, героини, решили, он их разлюбил. И дали ему урок за измену-шкуру содрали живьём.
… Также, говорят, царь батюшка, однажды, в России, давно это было, наказал одного судью, тот отправил в тюрьму незаконно, невинного сына бедняка, за воровство.
Вот бы сейчас наказывали виновных, как фальшивого евнуха.
… А, верховный суд, – в лице деда и бабы, пересмотрели и решили оправдать, всех…за, такое…
Но было уже поздно.
Жлоб
Хороши осенние тёплые крымские вечера старикам. Вот и сидят на пригорке сын и зять толкуют.
– Вот ты говоришь в войну лошадей ели. Это чё, лошадь это чаво, мясо ды мясо. Вот мы, коль война ушла уже совсем, ды и в войну, в дяревне, усё ели…Сосед мой, по огороду был, Лягушкой его звали…
– Что, фамилия такая, или лягушек ел?
– Ды лягушки то чаво, мясо ды мясо. Вон французы, говорять ихнее мясо – деликатеса…
– Неет, его по свойски так звали.
– А я думал фамилия.
– Дурашёк, ты и есть дурашёк.
– А что украинские фамилии? – Галушка, Не туды хата, Вырви хвост. Во, красота. Что ты скажешь?!
– Галушка, лягушка, какая разница?
– Да что твои хохлы, они усе придурки. Вырви хвост… Гыы!
– Нет, батя, украинский язык, танцы, песни, говорят, похож по певучести на итальянский.
– Ды ппошёл тыы, бусурманский…Итальянский?!
– Наливай и не мешай… А то ничего не расскажу.
– Вот в дяревни питаться нечем было, а ентот лягушек ловил, везде, где не попадя, в луже, в речке. Нанижет её на палочку, и на костре мучаить, мучаить. Она ишшо шавелица, а он её туды, туды. А мужуки што? Орут, ты чаво мучишь. Стукни её о земь, тоды и суй в огонь…