Николай Голобоков – Сказания о недосказанном. Том II (страница 27)
– Но видел, говорит Толик, что он иногда одевает тельняшку. И,… выдал…ему.
– Сначала хорошее вступление, потом переборчик, и, и, как врезал, по всей программе.
Раскинулось море широко…
Выдал несколько куплетов, но закончил хорошо. Напрасно старушка ждёт сына домой… Всё как на серьёзном концерте в Италии. Тогда это было редко – заграница.
Он стоял ошалевший, вытирал слёзы.
И, и, и пригласил его, Толика играть у него в клубе, в посёлке в деревенском клубе.
Оклад хороший обещал. Просил, убеждал. Толик скромно сказал.
– Меня мой папа не отпустит.
И он рассказал соседу, как однажды, в Италии давали концерт, для особых лиц.
Народу было очень мало, человек пятнадцать. Остальных мы не видели. Играл я, потом итальянец. Наши папы долго толковали, кто лучше исполняет. Но коллега играл на электронном. Спор решили просто – дали мне его баян. Я немного пробежался пальчиками, и дал органную прелюдию Баха, на полную, как мама велела. Решили…ничья.
Аплодировали долго. Итальянцы немного расстроились, а для меня, Никита Сергеевич просил изготовить такой – же электронный баян. Через год мы опять были в Италии. Давали им прикурить.
И стоил он тогда, как наша *Волга.* и вся аппаратура с усилителями. Вот теперь я езжу с помощником. Баян сам не тяжёлый, а аппаратура, да и подключка. Вот и у меня помощник.
Спасибо папе, Хрущёву…
Я, в основном, с ним…
Сосед притащил коньяк. И очень загрустил – зелёной жабой – завистью, но, с юмором, что он не глава государства, а всего навсего зав. клубом…
– А играешь ты, правда, хорошо…
– Ну, спасибо за комплимент.
*
Возвращаемся, снова домой, в Тобольск.
Жили, конечно, скромно, хотя он всеми силами старался заработать. Сыну посылал, он учился под Москвой, в художественном училище.
Но видно было, что с женой у них никогда не было.
Как это сказать, чего у них не было.
Ничего у них не было.
Был он очень красив, как мужчина. Даже когда шёл по улице с клюкой и баяном шёл ровно, хотя и осторожно.
Черты лица правильные, пышная некогда вьющаяся до сих пор шевелюра, с маленькой лысинкой… Ничего лишнего, стройный, крепкий, симпатичный. Годы и жизнь, конечно, оставили свой отпечаток, но рядом с ним, всегда было приятно, хотя глаза, с красивыми и чёрными и, чуть мохнатыми бровями, и, провалившимися, куда – то глазами, а их то и нет – пустые глазницы…
Он никогда не рассказывал, как они оказались вместе, да я и не пытался его спрашивать.
Это очень похоже на то, что замуж нужно было, но никто её не брал. Теперь уже было ясно почему.
А ему? Что слепому красивое лицо. Своё, чужое. Точно, что с лица воду не пить.
Жить одному ещё хуже.
Сын был в отца. Симпатичный, очень хорошо играл на баяне. Отец умудрился, заработал, купил приличный инструмент. Платили за обучение. Но уехал. Далеко уехал – за тысячи километров. Вот уже окончил. Увидит ли отца? Приедет ли? Обнять бы взрослого…
Так теперь далёкого и, может быть чужого.
Привыкают долго – отвыкают быстро.
Да и как он приедет сюда? В такую семейную и жизненную разруху?
А у них, в этой семье.
… Случается… Бывает такое… Особенно в банный день.
По субботам.
Перед баней, он, конечно, готовит дрова, топит печь, носит воду.
Садится за стол. Выпивает стакан водки. Пьёт сладко, улыбаясь – видимо забывает о своей доле. Потом только долго парится, с веником, в парной.
Очень просветлённый, но нахмурив брови берёт бельё, нюхает.
Жестом приказывает, стать рядом. Нюхай! Швыряет ей в лицо, грязное, потерявшее цвет и своё назначение. Сколько он его раз одевал?!
Бьёт наотмашь её, по лицу. Она даёт ему другое, нюхает. Одевается, идёт в комнату. Ещё стопку…
Бьёт её по лицу. Потом себя по щекам, долго и больно…
… Выпивает ещё. Бьёт её палкой. Потом себя. Стонет…
Проклинает жизнь и не просит ничего. Ни той жизни, которая, там, в раю или в аду.
Но ад у него вот уже сколько лет. Здесь. Дома. И когда будет конец…или – кончина ему всё равно.
Ему трудно.
Невозможно.
Она режет ему в глаза, которых нет. Но режет по живому – говорит самое то, что может его ещё больше ужалить, обидеть…
Нет! Не сгладить и пожалеть. Успокоить. Просить прощения. За то и за всё, что могло бы быть по – другому.
Живут же люди не так. Вот даже его знакомый…Они много с ним говорили обо всём. У них хорошо. У них трудно. Но они жалеют себя и друг друга. У них нет, ада днём, нет у них его и ночью.
У них нет чёрного света жизни.
Он уже не пьёт. Он кусает губы. Стонет, сцепив зубы со скрежетом…
Кусает губы. Проклинает жизнь эту, вспоминает и клянёт загробную…
Она снова ругает его, жалит словами, не щадя его и себя.
Не хочет молчать. Вызывает в нём ту жестокость, которую он уже и не желал.
Я держу его, мы оба плачем. Он уже не может сдерживать себя.
– Рыдает.
Слёзы.
Ох, эти горькие слёзы, текут из пустых глазниц.
Чёрные слёзы, чёрного дня.
Они текут по небритому лицу, из – под красивых чёрных пышных бровей.
Его бьёт озноб.
Она снова его ругает. Опять повторяет… ещё громче, больнее.
Матом он не ругается. Бьёт себя по лицу. Стонет.
Где его Свет? Где его радость?