Николай Гоголь – «Воскресение и жизнь…». Пасхальная проза русских классиков (страница 13)
– Пожалуй, тетя Саша рассердится на мальчишек…
Воспоминания так и встают, так и рисуют знакомые милые картины, уютный домик бабушки и дедушки и все, что там приходилось переживать. Как-то там дедушкин Каштанка поживает? Чему он его еще выучил? Наловил ли дедушка новых птиц? Куда он пойдет на праздниках со своей «босоногой командой»? Какие стихи он переписал для мамы?
В жизни так много занятного, интересного, что, кажется, всего и не вспомнишь.
Как радостно просыпаться в первый день Светлого праздника!
– Няня! Нянечка! Одевай нас скорее, скорее! Ведь сегодня к бабушке и дедушке.
Мама и няня нас одевают и опять наставляют…
– Поздравьте всех… Скажите, что мы с папой гулять пошли и скоро придем, – говорит мама.
– Скорее бы, скорее, – твердим мы в радостном восторге.
Хотя с Петербургской стороны, где мы жили, до Васильевского острова, где жили бабушка и дедушка, было совсем недалеко – не более двух верст[14], – но для старушки и двух закутанных маленьких девочек пройти это расстояние казалось целым путешествием.
В то время по улицам Петербурга ходили огромные тряские общественные кареты, запряженные тройкою тощих лошадей; эти рыдваны[15] назывались «щапинскими каретами». Часть нашего пути мы всегда совершали в такой карете, так как нанять извозчика считалось в нашей семье недопустимой роскошью. И у нас, так же как и бабушка с дедушкой, решительно все члены семьи или ходили пешком, или ездили в дешевых «щапинских каретах». Впрочем, это имело свои удобства и выгоды.
«Щапинские кареты» останавливались от нашей квартиры недалеко, шагах в 300, не более. Но папа сам шел проводить нас до «кареты». Он нес нянин красный «ридикюль» и заботливо усаживал нас в «карету». Он много раз наставлял няню, где надо слезать, осторожнее идти по улицам и вообще беречься. Он даже поручал нас вниманию кондукторов.
И мы, наконец, двигались в путь. Путешествие казалось нам необыкновенно длинным. Часть дороги мы ехали в «карете», но большую часть шли пешком.
Вот «щапинская карета» остановилась. Кондуктор помог нам вылезти. И мы двинулись тихонько дальше. Старушка няня еле-еле плетется и тащит свой «ридикюль».
– Дай, нянечка, я понесу. Ты устанешь…
– Ну куда тебе, Беляночка!.. Тяжело ведь.
– Мы вместе с Лидой.
– Нет, нет… Мне не тяжело… Теперь уж скоро.
Мы все-таки с обеих сторон помогаем няне нести ее «ридикюль» и думаем, что очень облегчаем ей ношу.
Настроение у нас самое радужное. Улица, люди, поцелуи на каждом шагу, пасхальный звон – все это так радовало, так веселило!
В то далекое время по улицам ходило очень много торговцев-разносчиков; все они громко кричали. Кроме того, часто водили ученых медведей, которые показывали разные фокусы, ученых лошадок, собак. Или просто ходили клоуны, акробаты, петрушки, фокусники. Мы с няней непременно останавливались около каждого затейника, смотрели с восхищением и дома устраивали такие же представления.
Но вот мы почти и дошли до цели нашего путешествия. Мы заворачиваем на 15-ю линию Васильевского острова. Вон – вдали виднеется и милый серый двухэтажный деревянный домик с зеленой крышей и зелеными ставнями. При виде его так трепетно и радостно забьется сердце. Там протекли счастливые дни нашего детства. Там научились мы хорошему. Жизнь в стенах этого домика представлялась нам раем.
С тех пор я люблю маленькие деревянные дома, окрашенные в серую краску, и непременно с зелеными крышами. Я всегда мечтала под старость иметь такой домик. «Сюда ко мне стали бы собираться мои внуки… Я бы стала им рассказывать сказки, учить уму-разуму», – мечтала я. Но это желание так и осталось мечтою.
Вот он, милый домик… Из-за забора виднеются березы и высокая жердь с клеткой для птиц. Это дедушкина затея. Он так любит птиц, ловит их в эту клетку. А зимою прикармливает везде, где только возможно.
– Ну так и есть! Окно уже у него выставлено. И около окна толпятся мальчишки, – говорит няня, прикрывая глаза рукою и всматриваясь вдаль.
– А дедушку ты видишь, нянечка?
– Конечно, он там же… Мыльные пузыри пускает… Мальчишки-то за ними гоняются… Ах, баловень большой, ах, хороводник! – ласково говорит няня.
– Он нас видит уже, наверно.
– Видит, видит… Вон замахал рукой… Мальчишки засуетились, убежали.
– Вон тетя Манюша и тетя Саша бегут… А впереди Каштанка и Карошка! – радостно вскрикивает Лида.
Действительно, из калитки серого домика выбежали две девушки: одна очень маленькая, а другая высокая и тоненькая. Они стремительно направились в наши сторону. Это были наши тети. Тетя Манюша – та, что горбатенькая, очень маленького роста… Тетя Саша – высокая тоненькая блондинка.
Они бросаются к няне, христосуются, отнимают от няни «ридикюль». Каштанка и Каро вертятся около нас как сумасшедшие, прыгают и стараются лизнуть в лицо то меня, то Лиду.
– Оставь, Машенька, мой ридикюль. Разве можешь ты его нести? – говорит няня.
– Я мала, да сильна, нянюшка, – отвечает тетя Манюша и громко смеется. Ее огромные черные глаза сверкают весело и живо, а смех звучит совсем как у нашей мамы.
Дедушка выглядывает из окна и тоже смеется. Мама и тетя Манюша очень на него похожи.
– Вот, моя старушка, и наши барышни жалуют… Здравствуйте, барышни… С Великим праздником!
Мы все христосуемся.
– Идите-ка ко мне, барышни, скорее пузыри мыльные пускать… С дымом, с мошками… – говорит дедушка.
– Ах, папенька, оставьте, пожалуйста, детей… Дайте им передохнуть с дороги… Ведь они еще и бабушку не видели! – недовольным тоном проговорила тетя Саша.
– Слушаюсь, слушаюсь, «принцесса на горошинке», я их не трогаю… Я пошутил.
Дедушка наш был оригинал, чудак, каких прежде было немало, а теперь совсем не бывает. Дедушка всегда нас называл «барышни» или «девицы». Этим он, конечно, хотел выразить, что нас особенно балуют, оберегают и нежат.
У калитки серого домика уже слышны радостные возгласы. Бабушка, тетя Надюша, Дуняша встречают нас на улице.
Все веселы, смеются, громко расспрашивают, целуют и ведут в комнаты. Громче всех раздается визгливый голос Дуняши. Она имела способность всегда хохотать и взвизгивать; за это ей очень часто попадало от тети Саши.
– Ахти-матушки! Да дитятки наши приехали! Да миленькие, да пригоженькие! – вопила Дуняша и громко смеялась…
– Авдотья, угомонись!.. – строго говорила тетя Саша.
– Да я на боярышень радуюсь… Я их раздену… Миленьких-то моих, пригоженьких моих…
– Иди, иди, Авдотья! Мы сами детей разденем…
Возгласы, радостные восклицания так и сыплются. Бабушка обо всем подробно расспрашивает няню: удались ли кулич и пасха? Здоровы ли родители? Что делали? Что шили? Когда придут дочь и зять? Почем все покупали?
Нянечка почтительно обо всем докладывает и называет бабушку «сударыней».
Бабушка наша сегодня просто красавица. В первый день Пасхи и во все торжественные дни церковных и семейных праздников мы много-много лет видели бабушку и дедушку в одних и тех же одеждах. На бабушке надето широкое пестрое шелковое платье, на плечах шаль, а на голове белый чепец с лиловыми лентами. Дедушка в праздники надевал вицмундир с массой каких-то медалей и орденов; при этом высокий воротничок с углами так странно подпирал ему голову. И казалось, что голову он держит особенно гордо, откинувши назад.
Дедушка был горбатый, невысокого роста; но он был здоровый, сильный, веселый и бодрый человек. И горб его нисколько не портил.
– Сегодня бабушка – царица, а дедушка – царь, – шепчет мне Лида. На нашем условном детском языке это означает, что наши старички красивы, нарядны, торжественны.
– А мальчики дедушкины придут петь «Христос воскресе»? – спрашиваю я бабушку.
– Приходили уже, но Сашенька их не пустила. Придут позднее для вас…
Не успели мы еще раздеться, как дедушка уже громко объявляет из своего кабинета:
– Моя босоногая команда идет… Мальчики идут петь… Пустите моих мальчиков…
– Не важные гости! И подождут… Дети еще и раздеться не успели… Покоя от этих мальчишек нет, – сердито говорит тетя Саша.
– Пусти их, Сашенька… Они пропоют и уйдут… И отец успокоится, – заискивающе обращается бабушка к дочери.
Раздается тихий звонок. Дуняша с визгливым возгласом: «Ахти-тошеньки!» бежит открывать калитку. По деревянным мосткам дворика слышен топот детских ног.
Человек 12–15 мальчиков, самых бедных жителей Пятнадцатой линии Васильевского острова, вошли в залу. Эти бледные, худые, бедно одетые ребята – все друзья, закадычные приятели дедушки. Это его «босоногая команда», его «мальчишки» – как говорили тети. В первый день Пасхи они всегда являлись петь «Христос воскресе», а в первый день Рождества – со звездою славить Христа.
Сколько возился с ними дедушка и как их любил, я расскажу после. Но тети, особенно тетя Саша, не жаловали «этих мальчишек».
– Ноги вытирайте хорошенько! Опять на полах наследите! За вами вечно приходится грязь убирать! – слышится грозный оклик тети Саши.
– Успокойся, Сашенька, они вытрут, вытрут! Я посмотрю за ними, – кротко говорит бабушка.
– Эх, принцесса, за моими ребятами грязь убрать – одна минута… И следа не останется. Главное – не было бы на душе черноты, – слышен голос дедушки из кабинета.
– Ах, папенька, оставьте вашу философию! От этих мальчишек ни в будни, ни в праздники покоя нет… Только вчера полы вымыли… – волнуется тетя Саша.
Толпа ребят, робко ступая, стесняясь, проходит в залу. И чистые детские голоса стройно поют «Христос воскресе», «Святися, святися, новый Иерусалиме».