Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 54)
— Борьба идет не только в лесу, — возразил Дмитрий Николаевич, — стрелять из автомата может каждый. А вы способны на большее. Вы владеете несколькими языками, хорошо знаете врага, у вас немалый жизненный опыт. Именно это и необходимо разведчику.
— Какое же вы мне дадите задание? — спросил Мамонец.
— Устройтесь с семьей в Ровно и помогайте нашим товарищам, — ответил Медведев.
— А потом?
— Потом — время покажет.
Петру Марковичу это не совсем нравилось. Его тянуло в бой, в разведку.
— Я человек военный, товарищ командир, и буду исполнять все, что прикажете. Но мне хотелось бы получить какое-то боевое задание, личное поручение. Не буду же я сидеть в Ровно и держаться за юбку жены. Поручите мне что-то другое: вот увидите — выполню.
— Я с вами согласен, Петр Маркович. Но поймите: сейчас в лесу я не могу найти такого поручения. Будете работать вместе с нашими товарищами в городе. Задания будете получать от Николая Ивановича.
Не хотелось Петру устраиваться в Ровно на обычную работу, наблюдать за окружающей жизнью и ждать, пока кто-то из разведчиков зайдет к нему, чтобы поговорить. Каждый раз, встречаясь с нами, он просил поручить ему что-либо.
— Вы хоть чаще заходите ко мне, — просил он, скучая без дела.
Мы понимали тоску своего товарища, понимали его желание. И старались убедить его, что он для нас необходимый человек.
— В армии, на фронте, — говорил он, — одни в запасных частях, другие — в окопах, третьи — в разведке, а есть и такие, которые служат в обозе. Они тоже считаются на фронте. Так и я. Считается, что я в разведке, а фактически — в обозе.
Чтобы успокоить Мамонца, мы все чаще давали ему какие-то задания. Петр хорошо изучил город, знал, где какое учреждение находится. Он перечитывал приказы фашистских властей, объявления и даже инструкции в некоторых учреждениях, куда заходил словно бы по делам. Чуть ли не каждый день бывал на вокзале, наблюдая за движением поездов, считал вагоны, заводил разговоры с военными, проезжавшими через Ровно. Нередко его наблюдения использовались в наших донесениях. Но не этого хотелось Мамонцу, он не мог удовлетвориться только ролью наблюдателя.
И вот ему сообщают, что Кузнецов хочет с ним увидеться по какому-то срочному делу. Стоит ли говорить, с каким волнением шел он на эту встречу!
— Слушаю вас, Николай Иванович, — с присущей ему четкостью произнес Мамонец после того, как Кузнецов с ним поздоровался. — Что, дождался я тоже какого-то важного поручения?
— Угадали, Петр Маркович. Есть для вас особое задание командования.
— Я готов на все, — обрадовался Мамонец.
— Садитесь, Петр Маркович. Поговорим обо всем подробно, обмозгуем, так как задание достаточно сложное и деликатное.
Мамонец пододвинул стул поближе и сел против Кузнецова.
— Слушаю вас…
Кузнецов извлек из портфеля объявление гебитскомиссариата и положил перед Мамонцем.
— Прочитайте, пожалуйста.
Бросив взгляд на объявление, Петр отодвинул его в сторону и сказал:
— Я его наизусть знаю. Хотите, повторю каждое слово.
— Повторять не нужно. А вот послушать господина гебитскомиссара доктора Беера придется.
— Я вас не понимаю, Николай Иванович…
— А что здесь понимать? Ровенский гебитскомиссариат призывает всех честных поляков поступить на службу в польский легион криминальной шуцполиции. В отряде взвесили заботы господина Беера об общественном порядке в «столице» и гебите и решили помочь ему в этом деле.
— Выходит, командование предлагает мне пойти на службу в шуцманшафт?
— Вот именно. Вы должны подать заявление.
— Но ведь…
— Никаких «но». Завтра же вы понесете туда свои документы.
— Но это же шуцманшафт, ни один порядочный человек не согласится у них служить. Туда пошла одна шантрапа, одни выродки и продажные шкуры…
— Вот и хорошо, что туда пошли только такие. А если среди них появится наш человек, вы, Петр Маркович, — от этого не только нам польза. Надеюсь, вы понимаете, в чем состоит ваша роль?
— А может, найдется кто-либо другой для этого? Противно надевать мундир шуцполицая.
— Думаете, мне доставляет удовольствие носить вот эти цацки, провозглашать тосты за фюрера и выслушивать такие вещи, от которых кровь закипает? Война, Петр Маркович, не считается с личными желаниями. Победа без потерь и неприятностей не дается. Долг перед совестью, перед правдой заставляет нас идти на любые жертвы. Мы должны быть умнее и хитрее врага. И я с удовлетворением исполняю свою роль, потому что приношу этим пользу Родине в борьбе с фашизмом. Немцы радуются, когда я, Пауль Зиберт, удостоенный нескольких высших наград рейха, в их понимании — заслуженный гитлеровский офицер, с неограниченным оптимизмом и фашистским фанатизмом, во всю глотку кричу о гении фюрера, о непобедимости фатерлянда. Я усматриваю в этом пользу для нашей победы. Гитлеровским воякам именно не хватает трезвых взглядов на положение, в котором очутилась Германия. И если бы я, верноподданный фюрера, начал утверждать обратное, говорил бы о действительном положении вещей, то нет сомнения, что этим самым пробуждал бы здоровый разум у врага. Дезорганизация врага, одурманивание его сознания — это тоже борьба. Усыпить бдительность врага — значит содействовать победе над ним. Поэтому, Петр Маркович, отбросьте всякие чувства омерзения к своей будущей роли. Вы патриот своего народа, которому фашизм причинил столько горя, вы и ваша семья на себе почувствовали звериную сущность этой чумы, так что наберитесь мужества и терпения, идите исполнять порученное дело. А то, что оно вам не по вкусу, — ничего не поделаешь. Задания бывают разные. Мы вам сочувствуем, но вместе с тем уверены в вашем успехе.
Через несколько дней Петр Маркович Мамонец шагал ровенскими улицами в новенькой форме полицая польского легиона шуцманшафта. Он довольно быстро вошел в роль и не без помощи денег завоевал доверие и благосклонность начальства. Мы же начали получать подробные сведения о деятельности этого полицейского участка и даже в некоторой степени влиять на него.
НЕОЖИДАННОСТЬ
Лена открыла дверь и увидела перед собой немецкого офицера — того, который часто приходил к ее старшей сестре и засиживался допоздна.
— Наша девушка, — сказал он, медленно подбирая русские слова, — что слышно у вас?
— Данке шен, — ответила Лена. — Ничего нового…
— Фрау Леля есть?
— Да, дома.
Пауль потрепал девушку по щеке узкой ладонью (это он проделывал всегда, когда Лена открывала ему), она отклонилась, пропуская немца в комнату сестры.
Лисовская встретила гостя неприветливо, даже резко.
— Извините, — сказала она холодно, — но прошу меня оставить. Я вас сегодня не приглашала.
— Может, вы ждете какого-то гостя?
— Это вас не касается. — И, немного подумав, добавила: — Да, жду. Даже очень жду. А вам тут нечего делать.
— Не заменю ли я вам того, кого вы ждете?
— Не думаю, чтоб это вам удалось. До свидания!
— А я постараюсь сделать все, чтоб его заменить.
С этими словами Зиберт бесцеремонно уселся в кресло и, достав из кармана маникюрную пилочку, начал приводить в порядок ногти.
Лисовская вспылила:
— Вы считаете, что вам все можно! Ну конечно! Вы завоеватель, и это дает вам право врываться в чужой дом и вести себя как угодно. Ну чего вы расселись? Оставьте меня одну. Мне опротивело ваше общество.
Зиберта даже передернуло, однако он сдержался и вежливо, но сухо проговорил:
— Я не узнаю вас, фрау Леля… Еще неделю тому назад вы настойчиво добивались встречи со мной, даже были не против стать моей спутницей в поездке по Германии, и вдруг такая враждебность. Не верится, что это вы. Словно вас подменили. Вы забываете, с кем имеете дело, и позволяете себе много лишнего. Смотрите не пожалейте потом.
Лидия Ивановна продолжала нервничать, но в выражениях стала осторожней.
— Простите, герр гауптман, если я вас обидела. Но мне действительно хочется спокойно отдохнуть одной…
Она не успела договорить, открылась дверь, и Лена пальцем поманила ее к себе.
— Извините, — бросила Лисовская Зиберту, — я сейчас…
Она выбежала на кухню и увидела незнакомого немецкого солдата с винтовкой за плечами. Лисовская было совсем растерялась, но немец неожиданно заговорил по-русски:
— Вы — Лидия Ивановна Лисовская?
— Да!
— Мне нужно с вами поговорить.
— Прошу, проходите сюда.
Она провела незнакомца в комнату сестры и плотно прикрыла дверь.