Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 135)
И началось то же, что вчера.
Выслушав ответы на устную анкету, он тоже показал Красноголовцу фотографию, и тому ничего не оставалось, как дословно повторить свой вчерашний рассказ.
— Это нам известно, — протянул офицер, — все это мы слышали от вас вчера.
Произнес это таким тоном, будто бы не он заставил говорить Дмитрия.
— Да разве я могу сказать иначе, если оно так и было? — удивился Красноголовец.
— Допустим. — Гестаповец начал выстукивать пальцами по столу какой-то мотив. — Допустим, вы нам сказали правду. Но нам этого недостаточно. Может быть, вы что-нибудь добавите к вашему рассказу?
Подумав немного, Дмитрий сказал:
— Вот разве что забыл я сказать, когда сделана эта фотография. Первого мая сорок первого года в Здолбунове была демонстрация. Но я на эту демонстрацию не захотел идти и попросился дежурить. А после демонстрации, когда все железнодорожники вернулись на станцию…
— Об этом не нужно. Это нас не интересует, — перебил его немец. — Лучше скажите, чем вы занимались последние два года?
— Я, господин начальник, по специальности не милиционер. Я портной. В милицию меня забрали большевики. Пришлось из двух зол выбирать меньшее. Я и подумал: лучше в милицию, чем в армию. В милиция хоть какую-нибудь копейку можно зашибить. Увидишь: шофер выпил в буфете кружку пива, а потом сел за руль. Подойдешь: «Ну-ка, давай права». А он вместо прав червонец тычет. Или налузгает на перроне какая-нибудь бабенка семечек. Подойду, козырну: «Платите штраф, гражданочка!» Заплатит. А квитанцию можно не выдавать. Правда, попадались такие, что требовали, но…
— Хватит, хватит об этом. Вы так и не ответили мне, что делали в последнее время.
— Заговорился немного. Так вот, я уж докладывал вам, что умею шить. Говорят, даже неплохо. Извините, мне кажется, правый рукав вашего кителя морщит. Где вы его шили? Дали бы мне, я бы сделал вам люкс. И вообще, если вам потребуется что-нибудь пошить…
— Ну хорошо, — остановил его болтовню немец. — О портновских делах — после. Скажите, а вы ни с кем не встречались, никаких чужих поручений не выполняли и сами никому ничего не поручали, никого ни о чем не просили? Вы подумайте, подумайте хорошенько. Может, забыли, так припомните. Скажем, вы никому не помогали куда-нибудь выехать?
Некоторое время Дмитрий делал вид, будто напрягает память, стараясь что-то припомнить. Так продолжалось несколько минут. Потом на его лице появилась радостная улыбка.
— Было, было такое, господин начальник. Еще в прошлом году познакомился я с одним хлопцем. Звать Николаем. А вот фамилию, извиняйте, не помню. Не то Сиваков, не то Севастьянов… Помню, что на «С», и фамилия русская, а вот как его…
— Может быть, Сысоев? — спросил фашист, заглянув в какую-то бумажку, лежавшую перед ним.
— Так, так, Сысоев, — обрадовался Красноголовец. — И как это я мог забыть? Старость. — Он рассмеялся. — Так вот этот Сысоев пообещал хорошо заплатить тому, кто достанет ему пропуск, чтобы выехать на Подолию. Где-то там у него, сказывал, невеста.
— Ну, и вы достали?
— Вот когда мы с ним шли и толковали об этом, попался нам навстречу один мой давнишний приятель. Шкуратов его фамилия. Он поваром на станции в буфете служил, а я — в милиции. Ну и понятно, я частенько захаживал к нему на кухню. Там у него маленькая комнатка имеется, мы закрывались и… ну, сами понимаете, мне в милицейской форме в зале пить нельзя, а там…
— Вы опять не о том.
— Еще раз извините. Так вот. Этот — как его? — ага, Сысоев, сразу же к Шкуратову, с той же просьбой. И Шкуратов достал ему пропуск. И, видать, не задаром… Я так понимаю, Шкуратов может доставать всякие пропуска. К нему в конторку заходят хлопцы и из городской управы, и из бангофжандармерии, и даже из комендатуры. Заходят, так же, как прежде заходил я…
— Ну, а вы сами не обращались за пропуском к этому повару?
— А зачем он мне? Сам я портняжничаю понемножку в Здолбунове, ездить на заработки мне никуда не нужно…
— Так не обращались? Ну, а не для себя, для какого-то своего приятеля, а?
— Ну, господин начальник, я вижу — вы знаете больше меня. Вы имеете в виду Максименко?
— По-моему, я вас допрашиваю, а не вы меня, — сказал офицер, но в его тоне Красноголовец не почувствовал недовольства.
— Про Максименко можете спросить самого Шкуратова. Не знаю, кто этому Максименко посоветовал обратиться ко мне, только я его отправил к Шкуратову. А договорились ли они, и достал ли ему Шкуратов пропуск, и выехал ли этот Максименко, я так и не знаю… Если дозволите, я вас все-таки о чем-то спрошу.
— Ну?
— Почему вы меня об этом расспрашиваете? Что, Шкуратов попался, и вы меня допрашиваете, как свидетеля? Так я вам должен сказать, что ничего общего с этим Шкуратовым у меня не было. Только чарку пил у него в конторке.
— Это не вашего ума дело: попался Шкуратов или нет. Вы думайте лучше о себе, а не о нем. Неужели вам, как бывшему советскому милиционеру, никто не предлагал помогать партизанам? А?
Не услышав никакого ответа, эсэсовец проговорил:
— Ну, ладно. Пока и этого достаточно. Мы встретимся с вами завтра утром. У вас есть время хорошо все обдумать и взвесить. Ваша участь зависит только от вас. Помните: мы умеем жестоко наказывать тех, кто нам противится, но в то же время мы щедро награждаем наших помощников. Мы, немцы, умеем ценить хорошие услуги. И у вас есть возможность в этом убедиться. А теперь ступайте.
Нажал кнопку звонка. Вошел автоматчик. Офицер что-то сказал ему по-немецки. Потом обратился к Красноголовцу:
— Вас отведут в более приличную камеру.
— Покорно благодарю, господин начальник.
Опять в камере. Теперь хоть есть на чем сидеть и лежать. Правда, голые доски, без матраца, а все же койка.
Похоже, что эсэсовец доволен допросом. В сущности, это был даже не допрос, а беседа с глазу на глаз, без лишних свидетелей и официальных протоколов. Должно быть, для того и отказались немцы от разговора через переводчика, чтобы больше настроить на откровенность.
А теперь? Теперь совсем другое дело. Недаром этот гитлеровец так вежлив. Хитрый лис! Хорошо умеет обрабатывать.
Но он клюнул. Клюнул на крючок. Все правильно — брехни нет: Шкуратов достал пропуск Сысоеву, Шкуратов помог отправить и Максименко, в конторке у Шкуратова всякие люди бывают…
Красноголовец довольно улыбнулся: все идет по плану. Он вспомнил, как недавно сидели они с заместителем командира в землянке, пили чай и беседовали о здолбуновских делах.
— Может случиться всякое, Дмитрий Михайлович, — говорил ему Лукин. — Вы должны быть готовы к любой неожиданности. Не дай бог, чтобы это произошло, но уж если схватят фашисты, вам заранее нужно знать, как вести себя.
— Никто меня не схватит, Александр Александрович. Я везучий.
— Везучий не везучий, а застраховаться надо. Сегодня вам придется выполнить небольшое упражнение: хорошенько заучить на память десятка полтора фамилий и адресов. Вот они.
Он положил перед Красноголовцем лист бумаги, густо исписанный химическим карандашом, и продолжал:
— Это — агентура одного бывшего гестаповца, штурмфюрера бангофжандармерии Ясневского. Здесь полный комплект негодяев. Если вас внезапно схватит гестапо, можете подбросить им как большевистских агентов кого-нибудь из этих продажных тварей, а то и всех разом.
— А поверят мне немцы, что эти мерзавцы связаны с партизанами?
— Думаю, что поверят. Тут одна маленькая деталь. Этот штурмфюрер имеет некоторое отношение к взрыву моста через Горынь. А мину на мост скинул вот этот агент, — Лукин подчеркнул ногтем одну из строк, — Михаль Ходаковский. Сволочь, каких мало. За деньги и за водку родную мать продал бы… А еще служил в бангофжандармерии Иван Царенко. Но о нем, наверно, Гнидюк и Клименко вам рассказывали.
— Тот, что когда-то сбежал от вас?
— Он самый. Можете и его назвать.
Каким дальновидным оказался тогда Лукин! Будто знал, что ему, Красноголовцу, придется вступить в поединок с гитлеровцами, в поединок, где оружие — не автомат и граната, а сметка, хитрость и находчивость. Этот поединок начался вчера. Завтра он продолжится. И победит тот, кто окажется умнее.
…День спустя из дома № 26 по Почтовой улице города Ровно вышел коренастый, средних лет мужчина. Остановившись на тротуаре, он обернулся к дому, из которого только что вышел, и начал внимательно изучать вывеску на дверях.
— Sicherheitsdienst[20], — прочитал Красноголовец по складам непонятное слово. Постоял немного, подумал, как будто старался твердо запомнить это слово, потом тяжело вздохнул и неторопливо направился в ту сторону, откуда только что донесся паровозный гудок.
На вокзале Красноголовец сел в пригородный поезд и за каких-нибудь полчаса прибыл в Здолбунов.
И вот он снова идет по улицам своего города, где все ему такое родное и знакомое, идет, словно ничего не случилось, словно четыре дня назад никто его отсюда в полицейской машине не вывозил.
Четыре дня… Как много за эти дни пережил он а передумал! Где нашлись силы выстоять, победить в нелегком поединке с врагом?
Тайный агент… Теперь он тайный агент — как его там? — «зихерхайтсдинста». Ну и словечко придумали — язык поломаешь!
Вспомнил, как обрадовался эсэсовец, когда он, придя утром на допрос, заявил, что все хорошо обдумал и готов быть полезным немецким властям. Потом сказал: