Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 108)

До Здолбунова я добрался только к вечеру на попутном грузовике. Он довез меня до центра города, а Лени Клименко, у которого я решил заночевать, жил дальше, на окраине. Чтобы прийти к нему, нужно было перебраться на ту сторону железнодорожного полотна, рассекавшего город. Через пути вел пешеходный мост. Идти по нему я не мог, так как наверняка нарвался бы на охрану. Пропуска у меня не было, пароль я не знал, а комендантский час уже наступил. Опасность подстерегала и на переездах. А весь железнодорожный узел — станция, рампы, пакгаузы, депо, склады — был обнесен сплошной оградой из старых шпал. Ограда была старая, еще довоенная, а гитлеровцы, чтобы застраховать себя от возможных диверсий, опутали ее колючей проволокой.

Вернуться назад, опять выйти к центру города и, миновав его, пробраться по темным извилистым здолбуновским улочкам к кому-нибудь из-наших подпольщиков? Но можно наскочить на патруль. Ну и переплет! Не думал я, что все так сложится! Думал, успею поспеть в Здолбунов еще до комендантского часа, а тут, как нарочно, долго не было попутной машины…

Я вспомнил, что до войны, приезжая утром в Здолбунов, мы ходили в город. Но не по пешеходному мосту, а, несмотря на строгое запрещение, через пути к ограде, в которой был проделан «потайной ход». «Нужно попытаться найти это место», — решил я и начал тихонько продвигаться вдоль ограды.

Колючая проволока, которою была опутана ограда, кое-где прерывалась, но шпалы, прочно вкованные в землю, стояли сплошной стеной. Кажется, где-то здесь был тот «потайной ход». Да, да, именно здесь, только теперь дыру забили досками, а дорожка, ведущая к ней, заросла полынью.

Я люблю запах полыни. Присел под частоколом, сорвал стебелек полыни и начал вдыхать его аромат. У себя дома, на Полесье, мы летом часто спали в овине. Под тобою — сено, а в нем — несколько веточек полыни. Старые люди говорили, что это дает крепкий, здоровый сон. «И спится, и снится, и блохи не кусают», — шутили они.

Как бы хотелось мне очутиться сейчас в родном селе, улечься на душистом сене, а рано на зорьке проснуться и, умывшись прозрачной родниковой водой, напиться теплого молока из крынки, поднесенной заботливыми материнскими руками! Родные мои, где бы я ни был, что бы со мной ни случилось, я всегда буду думать о вас. И если мне тяжело — от этой мысли становится легче на сердце, ведь я чувствую, что вы со мною, что вы поддерживаете меня и благословляете на борьбу.

Маленькая веточка горькой полыни… Сколько мыслей родила она! Однако отсиживаться под забором, погрузясь в приятные воспоминания, между тем как до зарезу нужно перебраться через железнодорожные пути, — не лучший выход для советского разведчика. Нужно попытаться оторвать доски. Ведь они не врыты в землю, как эти шпалы, а только прибиты к ним гвоздями. Да еще не с этой стороны, а с той.

Нажал. Доски заскрипели, но с места не сдвинулись. Еще раз. Еще… Теперь, кажется, слегка подались. Да… Еще одно усилие… Уф-ф, тяжеловато. Минутная передышка — и опять за дело. Наконец доски отошли. Сдвинул их в сторону, пролез сквозь щель в заборе и, вернув доски на место, прижал их к шпалам.

Ступая осторожно, чтобы в темноте не зацепить какой-нибудь железки и не наделать шума, я начал переходить рельсы между вагонами и порожними платформами. На последнем пути стоял длинный состав. Я решил не пролезать под вагоном, а обойти состав, и пошел вдоль него к депо, где был проход на небольшую тихую улочку. Но не успел миновать последний вагон, как почти над самым ухом раздалось:

— Стой! Кто идет?

И защелкали затворы карабинов. С полной уверенностью, хотя было это скорее инстинктивно, чем обдуманно, я ответил:

— Чего кричишь? Так и напугать недолго.

— Ежели только напугать, так это еще с полбеды, — услышал я в ответ. — Смотри, чтобы не было хуже. Кто таков и чего тут шляешься?

— А ты что, не видишь? Перехожу на ту сторону. Был у девочек, да задержался…

— Документы есть?

— А как же!

— Ну-ка, показывай! А ты присвети, Григорий.

Я вынул свой аусвайс и подал караульному. Тот долго разглядывал его, вертел и так и сяк, светил фонариком мне в лицо, а потом сказал своему напарнику:

— Ты тут покарауль, мы с этим паном пойдем к дежурному.

Я подумал: это даже лучше, с одним по дороге легче будет справиться.

— Пошли, пан Богинский, — довольно вежливо предложил мне полицай, но я уловил в его тоне нотку иронии.

Не успели мы сделать и полусотни шагов, как мой конвоир проговорил:

— Все понимаю: и то, что ты в Здолбунове, и то, что ходишь к девочкам, и то, что пути в недозволенном месте переходишь… Но вот как ты, Микола, перекрестился в Яна Богинского, да еще в католика, это для меня загадка! Просто чудо!

Я остолбенел. Но мысль сработала мгновенно, и, не дав своему спутнику опомниться, я обхватил его голову и притянул ближе к глазам. Напряг зрение и узнал: Иван Посполитак, мой односельчанин, с которым мы шесть лет вместе в школу ходили и в детстве даже дружили.

— Так это ты, Иван?

— Как видишь. Я узнал тебя по фотокарточке сразу, чуть только глянул на аусвайс. Но там стояло не Гнидюк, а Богинский. Неужели двойник? — подумал я и осветил твою морду. Нет, я не мог ошибиться. Значит, решил я, тебе нельзя называться своим именем и ты не простой кавалер, засидевшийся допоздна у девок. Вот я и решил один на один выяснить, что ты тут делаешь и вообще чем занимаешься.

— Долго рассказывать, Иван. Давай отложим до другого раза, а пока что помоги мне пройти на соседнюю улицу.

— Э, нет, я тебя так не отпущу! Уж если мы встретились после такой долгой разлуки, то должны по-хорошему разойтись. Пойдем ко мне в общежитие. Нынче как раз дежурит Иван Ступик. Вот он обрадуется, увидав земляка! Как-то мы с ним тебя вспоминали.

— Значит, и Ступик здесь, вместе с тобой? И еще кто-нибудь из наших хлопцев есть?

— Нет, вот еще ты, а больше никого. Дома теперь не был?

— Нет, еще до войны.

— Значит, твои родные не знают, что ты жив?

— А откуда им известно, что я помер?

— Месяца два назад был я у своих стариков. Так в селе сказывают, будто в первый же день войны ты попал под бомбежку. Кто-то даже видел, как ты погиб. Мать уже все глаза выплакала, но все надеется, что ты вернешься…

— А как братья?

— Дома остались только Олекса да Трофим. Мосея забрали в Неметчину. Иван, только началась война, пошел на фронт… Ты наведался бы…

— Пока что не могу, Иван. Очень хочется, но не могу… Так уж обстоятельства сложились…

Обстоятельства… Что ни говорите, а мне последние дни не везло. Казалось бы, все наладилось с Ивановым, а тут на тебе: неожиданная встреча с Вайнером смешала все карты. А теперь это приключение…

А может, не так уж все плохо складывается? Может, не окажись среди караульных этого моего земляка, попал бы я в бангофжандармерию? Там моим выдумкам насчет ночных прогулок с девочками не поверили бы… Еще и обыскали бы, а тогда…

Нет, пожалуй, хорошо, что встретился Иван. И ничего, что он ведет меня к себе в общежитие, где дежурит Ступик. Этих хлопцев я хорошо знаю. В школе между нами никаких «конфликтов» никогда не было, так что можно не беспокоиться: худого они мне ничего не сделают. Но что сказать им о себе? Пойти на откровенность? Ведь они служат в немецкой железнодорожной охране, день и ночь ходят с оружием по путям, выполняя приказы оккупантов.

День и ночь по путям… Да это же прекрасно! А что, если эти охранители железнодорожных объектов станут нашими помощниками? Может, попробовать? Все равно хлопцы догадываются, что у меня в Здолбунове какие-то тайные дела. Открыться им? Предложить сотрудничать с нами?

Передо мной возникло лицо командира. Что бы вы посоветовали мне, Дмитрий Николаевич? Слышу, как он отвечает: «Думай сам, парень, смотри по обстоятельствам. Если уверен в успехе — действуй. Если нет, то не стоит рисковать».

«А вы, Александр Александрович?» Лукин задумывается. Как всегда в подобных случаях, он взвешивает все «за» и «против». Я улавливаю ход его мыслей. «Что, если, — обращается он ко мне, — через этих ребят дойдет до твоего села весть о тебе? Мол, ты жив, здоров и скрываешься под чужим именем. Да еще в родные места не решаешься наведаться. Родителям радость будет, что ты не погиб. А вообще… Вообще может выйти плохо. Пойми, это хорошо, что для всех твоих земляков Микола Гнидюк погиб. Нам нужен коммерсант Ян Богинский. Если же воскреснет Микола Гнидюк, навсегда исчезнет Ян Богинский. И Миколе Гнидюку придется прописаться на постоянное жительство в лесу…»

И Николая Ивановича вижу перед собой. «Попробуй, — советует он мне. — Ведь они друзья твоего детства. А то, что служат у немцев… Так Иванов тоже служит… Попробуй…»

— Ну, чего ж ты стоишь? — прервал мои размышления голос Ивана. — Пошли к нам. Посидим в тепле. Может, и чарка найдется… Расскажешь о своих похождениях, как стал католиком…

— Но мне нужно устроиться на ночлег.

— Не беспокойся, с нами не пропадешь. Заночуешь у нас. Я уж, так и быть, отдам тебе свою койку…

— Ну что ж, пошли.

Минут через десять я сидел в просторной, чисто прибранной комнате моих земляков. А еще через несколько минут меня обнимал Иван Ступик. Он до того растрогался при виде меня, что чуть не заплакал.

Ребята проворно зажарили яичницу, нарезали сала, вскипятили чай и, что меня больше всего тронуло, положили на стол большую ковригу домашнего ржаного хлеба, испеченного на капустных листьях. Нашлось у них кое-что для придания аппетита. Но когда дошло до этого, я вытащил из своего портфеля бутылку «монопольки». Это произвело на ребят большое впечатление, потому что на ту пору «монополька» считалась великой роскошью.