Николай Гнидюк – Прыжок в легенду. О чем звенели рельсы (страница 100)
— Куда пойдет ваш лимузин? — спросил я, подойдя к водителю.
Тот не спешил отвечать. Повернул голову, внимательно оглядел нас с Мишкой, опустил капот и, вытирая тряпкой пальцы, ответил:
— На Гощу… А дальше видно будет…
— Выходит, нам по дороге. Может, подвезете? — спросил Шевчук.
— Отчего же нельзя? — согласился водитель.
— За деньги или так? — поинтересовался я.
— Добрых людей мы возим и так.
— Ну, так спасибо вам.
Мы забрались в кузов. Подошел Коля Струтинский и тоже залег наверх.
— Можно ехать? — спросил шофер, но сразу осекся, словно язык проглотил: увидел возле себя немецкого офицера.
Ничего не говоря, тот рванул на себя ручку дверцы, ловко вскочил в кабину и, усевшись на сиденье, сердитым тоном буркнул:
— Шнеллер! Вир хабен каине цайт![9]
Клименко стоял, растерянно глядя на нас.
— Шнеллер! — повторил Кузнецов.
— Все в порядке. Поехали, — сказал водителю Шевчук.
Тот неуверенно пожал плечами, с опаской посмотрел на немецкого офицера, потом снова перевел взгляд на нас и, тяжело вздохнув, забрался в кабину. Затарахтел мотор, и машина, оставляя позади клубы едкого дыма, тронулась.
По дороге нас несколько раз останавливали немецкие патрули, но, увидев в кабине обер-лейтенанта, даже не осмеливались проверять документы. Мы уже надеялись без всяких помех добраться до места назначения, как вдруг перед мостом через Горынь, невдалеке от села Бабино, патрульный предложил нам слезть с машины и идти в штаб гарнизона — для проверки документов.
— А вы, герр обер-лейтенант, — добавил патрульный, — подождите, пожалуйста, в машине.
Но Кузнецов уже соскочил на землю.
— Вам мало того, что я тут? — недовольно воскликнул он.
— Простите, но мы это делаем ради вашей же безопасности. Не забывайте: здесь повсюду партизаны, и кто знает, нет ли их среди ваших спутников. Вы рискуете, господин обер-лейтенант…
— Какое ваше дело, кто ездит со мной! — перебил патрульного Кузнецов. — Я был в Париже, Варшаве, под Харьковом. Я дважды ранен и партизан не боюсь. Это вы здесь, в тылу, боитесь каждого воробья. На фронт бы вас! А что касается этих людей, я лично проверял их и не нуждаюсь в ваших услугах.
— Еще раз прошу прощения, господин обер-лейтенант, мы не хотели вас беспокоить, все это исключительно ради нашей общей безопасности. Но если вы настаиваете — пожалуйста. — И с этими словами открыл нам шлагбаум.
За всю дорогу Клименко ни слова не сказал. Он, казалось, сросся с баранкой руля, крепко держал его в руках и сосредоточенно смотрел вперед. Что было на душе у парня, о чем думал он, сидя рядом с «немецким офицером»? Верил ли, что везет советских партизан, а если нет, то за кого он нас принимал?
Машина остановилась. Мы выскочили из кузова. Вышел из кабины и обер-лейтенант, оставив на сиденье несколько банкнотов. Клименко взял деньги, повертел в руках, осмотрел и, подойдя к нам, молча протянул их Кузнецову. Тот добродушно похлопал его по плечу, что-то пробормотал по-немецки, а Шевчук добавил:
— Возьми, возьми, хлопче, тебе пригодятся. Спасибо, что подвез.
Мы попрощались и зашагали к лесу. А Клименко так и остался стоять, держа в руках деньги, и молча продолжал глядеть нам вслед.
ЛЕНЯ НЕ ПОВЕРИЛ
Когда мы рассказали Лукину про водителя и его газогенератор, Александр Александрович сказал:
— Эта поездка была для Клименко хорошим экзаменом. Нужно расспросить ребят, как он после нее себя почувствовал, и непременно с ним встретиться. Думаю, что его газогенератор еще не раз нам понадобится. Как видно, Клименко — смелый и решительный парень. Уже то, что он без колебаний согласился отвезти вас на «маяк», говорит в его пользу. Ведь он мог и отказать Бойко?
— Так ведь Бойко как-никак его начальник, а начальству разве откажешь? — скептически заметил Шевчук.
— В такой ситуации начальника быть не может, — добавил Медведев, — тут руководит человеком собственная совесть и преданность известным идеалам.
Лукин, как и Медведев, отлично разбирался в тонкостях человеческой психологии. Мнение Медведева и Лукина всегда было для нас авторитетным не только потому, что они были нашими командирами, а и потому также, что мнение это всегда основывалось на глубоком анализе фактов и обстановки, на твердом расчете, свободном от иллюзий и личных впечатлений.
Как часто впоследствии, беседуя с Леней, наблюдая за его действиями, я вспоминал слова Лукина: «Смелый, решительный, но чересчур горячий». Эта заочная характеристика оказалась очень меткой.
Прошел месяц, а может, и больше, пока мне опять довелось побывать в Здолбунове.
За это время основная часть нашего отряда перебазировалась из Сарненских лесов за реку Случь в Клеванские леса. Это пришлось сделать потому, что после гибели Коли Приходько путь в город из северо-восточной части Ровенщины стал не безопасным для нашей разведки. К тому же Клеванские леса почти на две трети сокращали нам, разведчикам, дорогу в Ровно. В Сарненских лесах осталась группа во главе с Виктором Васильевичем Кочетковым, она вела разведывательную и диверсионную работу на железнодорожных станциях Сарны, Костополь, Олевск.
— Что случилось? — спросил Бойко, когда я неожиданно появился у него. — Почему вы так долго не давали о себе знать? Мы уж тут волнуемся, не было ли, чего доброго, какой беды.
— Застряли в лесу, — объяснил я. — Отряд перебазировался на другое место…
— А зачем вам надо было уходить вместе с отрядом? Ведь вы могли оставаться здесь или в Ровно. Все равно вам пришлось вернуться сюда.
— Конечно, нам не обязательно было бродить по лесам, но и в городе мы тоже не могли оставаться. Помните, как спешно мы выехали отсюда на газогенераторе? Тогда и случилась беда: погиб Коля Приходько.
— Коля? — Петр помрачнел, закусил губу и, опершись локтем о стол, закрыл ладонью глаза.
— Коля погиб не просто, не от случайной вражеской пули. Он бился с гадами как герой и не одного прикончил, а потом, когда уже не было другого выхода, застрелился. Гитлеровцы и после этого долго не могли успокоиться. Они прочесывали окрестные леса, делали облавы, шарили по селам, всё искали партизан. Вот почему мы и не давали о себе знать.
Помолчали.
— А как вы тогда доехали?
— Разве Клименко вам не рассказывал?
— Знаете, — заговорил Бойко, — он какой-то странный. На следующий день спрашиваю его: «Ну как, все в порядке?» А он недовольно поглядел на меня, потом полез в карман, вытащил оттуда какой-то сверток, в газету завернутый, и говорит: «Вот возьмите». Я развернул газету, смотрю: деньги. Спрашиваю: «Что это такое?» А он: «Нешто не видите? Вы договаривались, вам и знать. Мне немецких денег не надо. И больше не впутывайте меня в такие дела». Сказал и ушел. А мне смешно. Не поверил он, что вы партизаны. Не поверил, что и я с партизанами связан. Подумал, что я решил заработать на его газогенераторе. Я хотел было поговорить с ним откровенно, а после передумал, решил дождаться вас. Но знаете: с того дня он смотрит на меня косо и вообще, кажется, меня побаивается.
— А я как раз собирался вам сказать, чтобы вы позвали его к себе и устроили нам встречу.
— Он не согласится, — возразил Бойко. — А если даже явится сюда, то, увидав нас, вряд ли пойдет с вами на откровенность. Я ведь и в прошлый раз был посредником между ним и вами…
— Значит, на этот раз нужно найти другого посредника, которому он доверился бы. Может, Шмереги? Или Красноголовец? — спрашиваю.
— Лучше Красноголовец… Клименко его хорошо знает. Оба они приехали сюда с востока почти в одно время, сразу после освобождения западных областей… Думаю, что Красноголовцу Клименко поверит.
Когда на следующий день я попросил Дмитрия Михайловича устроить мне встречу с Клименко, он не без удивления спросил:
— А зачем вам Леня? Таких хлопцев, как он, в Здолбунове много. Да и к железной дороге он никакого касательства не имеет…
— Ну что с того, что он не железнодорожник? Зато он все время за баранкой машины…
Красноголовец рассмеялся:
— Какая же это машина? На ней разве что мусор возить, и то не всякий день. Вечно стоит этот драндулет у обочины дороги, а Леня лежит под ним и что-то ремонтирует. Будь этот «газон» исправный, немцы давно уже его на фронт забрали бы. Да и водитель из Клименко, мне кажется, никудышный.
Я рассказал Красноголовцу о нашей поездке из Здолбунова на партизанский «маяк».
— Ну что ж, — выслушав меня, согласился Дмитрий Михайлович, — тогда сегодня же пойдем в гости к Леонтию.
Дмитрий Михайлович завел меня в самый конец северо-восточной части Здолбунова, в узенький, немощеный, без тротуаров переулочек, очутившись в котором человек мог забыть, что он в городе. Все вокруг напоминало бедненькое село, единственное богатство которого — фруктовые сады. И все же было в этом переулочке что-то от города, и не требовалось большой наблюдательности, чтобы понять: здесь живут не крестьяне, а рабочие-железнодорожники. У кого, как не у паровозного машиниста или путевого обходчика, слесаря депо или кондуктора пригородного поезда, можно было увидеть под стрехой керосиновый железнодорожный фонарь или врытые в землю на дворе, под яблоней или сливой, вокруг дощатого круглого столика буфера-стулья? Или куски рельсов за забором, или старые, трухлявые шпалы, годные разве что на топливо. Да и отдельные домишки чем-то напоминали железнодорожные вагоны.