Николай Гнедич – Дон-Коррадо де Геррера (страница 52)
Конечно, Корабелло! Как? неужли его не было с вами?
Целый день почти я с ним не видался.
Нехорошо.
А особливо, если мы считались друзьями. Странно...
Непростительно.
И даже подозрительно.
Что? В чем?
Он бегает меня, страшится быть наедине со мною, вечно вьется подле Элеоноры.
А!
Но нет, хотя он виноват передо мною, но я прошу его еще: он молод, а молодость и ветреность — друзья.
Гм! А если я докажу тебе, что он не столько ветрен и горяч, сколько зол и неблагодарен?
Быть не может!
Что он, будучи гостем, желает быть ужаснейшим врагом. Он ищет крови того, кто был к нему издавна ласков и приветлив.
Как? Маркиз! неужли это правда?
Ты любишь Эмилию?
И готов сразиться за нее со всею вселенной.
И потому обязан также ты почтением и отцу ее.
Так, что готов пролить последнюю каплю крови, защищая его спокойствие.
Так обними меня, великодушный молодой человек! Твой твердый голос, твой невинный вид в том меня уверяют. Оридани! Что, если друг твой... Но ты увидишь, увидишь его преступление и произнесешь казнь ему.
Произнесу, сам произнесу я ужасный приговор, если вина его была против Эмилии, отца ее...
Отца ее, который называл его своим другом и вверил тайны свои.
Отселе проклята та мысль, которая будет его оправдать; проклято каждое биение сердца, которое столь сильно билось в сей груди к нему любовию. Скажите, маркиз, скажите мне.
Рапини! Там — послушай, что я препоручу тебе, — там, подле комнаты Лорендзиной, есть свод, наполненный гробами. А! ты удивляешься, Оридани? Я живу так далеко от города — на всякой случай будь готов. Рапини! там есть большой железный гроб. Вели собраться рейтарам и вытащить его в ту комнату, где стоит Лорендза. Я вижу, ты не узнаёшь моих намерений. Увидишь, Оридани! что я умею награждать, но и умею наказывать. Ступай, Рапини! А ты, Оридани, останься здесь. Я скоро буду. Только вооружусь — а тогда ты увидишь такое зрелище, которое тебя научит опытом, что значит измена и какова ее награда!
Ступай, куда влечет тебя твоя погибель! Господи! как злоба, гордость и высокомерие движет сердцами людей беззаконных! И собственные кинжалы их пронзают им сердца. Но я один, один среди толпы злодеев, и их взоры крокодиловы, их жала ехидны устремлены на одного меня. Одно в груди моей бьется сердце, а тысячи кинжалов грозят пронзить его. Но что так сильно волнует кровь мою? Что препятствует предаться боязни, видя отверстые гробы и изготовленные муки? Это ты, дщерь небесной милости, отрада в несчастиях, утешение в беде, ты, коей единый взор велит мне идти противу всех опасностей, сразиться — и, если должно, пасть; тогда твои объятия, объятия твои полуумерших выведут из гробов и у мертвых облегчат путь к вечности; это ты, святая уверенность в своей невинности!
Где? Где маркиз?
Он вооружается и скоро будет.
Что?
Исполнил, всё исполнил, как вам хотелось; я выждал случай, и...
Пойдем, пойдем!
Где? где они?
Это он! Вот он!
Боже мой!
Племянник! ты его разбудишь, не тревожь его, мой милый! Ты плачешь, дочь моя!
Матушка!
Октавий! Эмилия! укрепитесь; с мужеством смотрите на бедствие, которое переносил он с геройскою твердостию! Не подражайте мне, дети мои! Не смотрите на мои слезы — я женщина! По крайней мере ты, Октавий! будь мужественнее сестры своей. Вы плачете? Октавий, Эмилия, послушайте меня: такая встреча может стоить жизни привыкшему к беспрестанным горестям. У него более нет слез, он не может плакать — и не перенесет сего явления! Эмилия! Октавий! дети мои! скройтесь на несколько минут за этот камень. Я покажусь ему одна, я приготовлю его, познакомлю его с чувством, которое давно забыто в сердце несчастного. Эмилия, Октавий, послушайте меня в последний раз. Пойдем, Эмилия.
Творец небесный!
Октавий, удались! Ради бога, скройся хотя на минуту.
Женщина! имеешь ли ты отца? А! что ж ты повелеваешь мне? В груди твоей нет более любви сыновней. Представь меня судьбе моей — дай умереть мне у ног его. Родитель мой!
Так погуби его, несчастный! Ввергни в изрытую могилу! Сатинелли изрыл ее, а сын туда повергает. Я невинна — исполняй судьбу свою!
Простите. Ах! я сумасшедший! Простите! Я вам послушен.
Как я покажусь ему? Как назову себя по имени — имя Элеоноры для него ужасно! Ах! я преступилась! Я и понесу наказание!
Прочь, прочь! Не обольщай меня! Их нет более!
Эмилия, Корабелло
Родитель!
Ради бога, успокойтесь! Подождите!
Лорендза! нет, нет их. Как? Неужли они? Они! они!
Кто ты, пришелица? Святая ли ты или смертная — скажи мне, кто тебя проводил сюда?
Я сама пришла к тебе, страдалец! Смертная пришла к тебе подать надежду, радость.
Надежду? Оставь меня! В сем сердце есть место для отчаяния, но для надежды, для радости... О! конечно, ты не слыхала никогда о Мертвом замке?
Не ропщи, старец, — не раздражай Творца своим упорством!
Ах! Пятнадцать лет томиться в пропасти, гнить заживо, дышать ужасной смертью. Ах! конечно, ты ничего не знаешь. Но я благодарю тебя за твое усердие. Верно, в этом замке есть еще хотя искра человечества.
Ты спал, Кордано, я тебе помешала.
Конечно! Я мечтал о своих детях и Лорендзе.
Только что мечтал? Неужли и в твои лета можно утешаться мечтами?
А кто наслаждается подлинным счастием? Мечты остались у меня — ими только живу я. И самый воздух, смешавшийся с священным именем Лорендзы, для меня сладок, питателен. Но, незнакомка! если ты пришла сюда из любопытства, если ты желала видеть, до чего дойдет людская злоба и терпение смертного, — то удались, оставь меня, прошу, оставь меня, не соблазняй, и так довольно я несчастлив.
Как, Кордано? ты ни о чем спросить меня не хочешь?
Ах! только об одном! Скажи, скажи мне, где девался Валентин? Где девался мой доброй Валентин?
Его нет уже!
Довольно! Более мне ничего не надобно. Итак, я лишился и его! Несчастный, кто теперь меня утешит, кто принесет счастливую весть, кто будет говорить теперь со мною о детях моих, о моей Лорендзе?
Я!
Ты? Ты! Ах, ты ее не знала, ты не знала сего небесного творения!