Николай Герасимов – Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм (страница 2)

В начале XX века популярность анархизма в Российской империи стремительно росла, что вызвало опасения даже у юного Иосифа Сталина, который в 1906 году писал:

Мы не принадлежим к тем людям, которые утешают себя тем, что у анархистов-де «нет массы и поэтому они не так уж опасны». Дело не в том, за кем сегодня идет большая или меньшая «масса», – дело в существе учения. Если «учение» анархистов выражает истину, тогда оно, само собой разумеется, обязательно проложит себе дорогу и соберет вокруг себя массу.[2]

Анархизм в России перестал быть всего лишь политической теорией и превратился в культуру духовного бунта против любых форм угнетения. Случайно или нет, но рост популярности анархизма в империи совпал с Серебряным веком. Появление новых художественных направлений, очередной виток диалога между церковью и светской интеллигенцией, переосмысление вопросов этики, эстетики и теории познания – все это происходило на фоне стремительной политизации культуры и одновременно превращения политики в инструмент творчества. «Займем огня у Бакунина!» – писал Александр Блок в 1907 году. Казимир Малевич под влиянием анархистских идей создал «Декларацию прав художника», а Сергей Есенин написал поэму «Страна негодяев», среди персонажей которой есть анархист Номах (Нестор Махно).

В этот период классическая рациональность оказывается в кризисе. В физике набирает популярность теория относительности, а математики начинают искать основания для своей дисциплины в области психологии и философии. Идущие в ногу со временем русские анархисты стремятся взять на вооружение новейшие теории и философские доктрины. Они связывают их с представлением о том, что мир без власти – не утопия, а возможная реальность. Боровой обращается к интуитивизму, Андреев – к ницшеанству, братья Гордины – к проектам освоения космоса и создания искусственных языков, анархисты-биокосмисты Святогор и Ярославский – к медицине, трансплантологии и крионике.

В то же время на фоне политического и социального кризиса интерес привлекают альтернативные формы знания и духовные поиски. Русские анархисты и здесь не остаются в стороне. Чулков, Вяч. Иванов, Аполлон Карелин, Алексей Солонович, Ефим Долинин и Моисей Рубежанин популяризируют масонство и эзотеризм, Андреев – хиромантию. Христианские анархисты (Толстой, Владимир Чертков, Валентин Булгаков) способствуют распространению вегетарианства, а Николай Бердяев в своих сочинениях прогнозирует появление новой «творческой этики».

Анархисты не получили бы славы главных радикалов, если бы ограничились отрицанием одного лишь государства. В первую очередь они отрицают саму власть, а уже потом – государственный аппарат. Анархизм утверждает, что человек по определению свободен. Он вправе сам выбирать свой жизненный путь. В противовес государству анархисты предлагают общество самоуправляемых ассоциаций. Вместо централизации – децентрализация, вместо иерархии – сетевая коммуникация, вместо подчинения – сотрудничество, вместо контроля – солидарность и взаимопомощь.

Когда говорят о теории анархизма, в большинстве случаев имеют в виду политическую и социальную теорию, забывая о философской. Политическая теория анархизма занимается осмыслением стратегий и тактик борьбы с государством – пропаганды, стачек, вооруженных восстаний и других форм сопротивления. Социальная теория анализирует низовые формы самоуправления, институты взаимопомощи и другие практики безгосударственного общества. Философская теория анархизма разрабатывает вопросы, связанные с тем, как мы познаем мир (гносеология), как он организован (онтология), есть ли в нем что-то ценное и почему (аксиология), а также с нравственными и эстетическими основами либертарной мысли. Эта книга посвящена концепциям, предлагающим философское обоснование анархизма.

Не всякий анархистский теоретик в России был мыслителем, как и не всякий мыслитель-анархист – теоретиком анархизма. Например, Всеволод Волин и Петр Аршинов разрабатывали свою социальную теорию анархизма и активно участвовали в политической жизни, но не претендовали на создание стройной мировоззренческой системы. В то же время Толстого, стоявшего у истоков христианского анархизма, едва ли можно назвать анархистским теоретиком. Предводитель украинских повстанцев Нестор Махно, как известно, был еще и мемуаристом, однако его воспоминания сложно назвать философским произведением.

Русский анархизм не был продуктом умозрительной рефлексии: он появился в ответ на политические, общественные и культурные вызовы, с которыми сталкивались его теоретики и практики. Сочинения Кропоткина, Гольдман и других русских либертариев нельзя рассматривать в отрыве от их жизненного пути. Именно поэтому моя книга совмещает историю идей с серией биографических очерков, рассказывающих о бунтарях, сражавшихся с государством и заложивших философский фундамент анархистской теории.

На рубеже XIX–XX веков Россия была одним из главных центров развития анархистской мысли, но в советский период наследие русских анархистов оказалось практически забыто. Об анархизме писали многие эмигрантские публицисты, но их работы не претендовали на всестороннее освещение предмета. В 1990-е годы в России стали появляться первые исследования по истории анархизма. Их авторов интересовала теория и практика, но не анархистская философия. Философский подход к изучению анархизма в России первым предложил Петр Рябов, его работу продолжили Михаил Мартынов и Мария Рахманинова. Но как целостное философское явление русский анархизм XX века все еще остается terra incognita.

В 2021 году американский анархист Боб Блэк написал автору этой книги: «Мой анархизм – и анархизм вообще – по своему происхождению был в значительной степени русским: [на меня повлияли] Бакунин и Кропоткин, а также менее известные фигуры вроде Волина. Для американцев также были важны русско-американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман. Я знаю, что с 1921-го и примерно до 1990 года анархизм в России подавлялся… Я с нетерпением жду, когда русские снова внесут оригинальный вклад в его развитие».

Философские рассуждения русских анархистов могут показаться читателю абсурдными и наивными. Однако стоит признать – многое из того, что когда-то казалось невозможным, в итоге было воплощено в жизнь. Эмма Гольдман однажды заметила, что история прогресса написана кровью мужчин и женщин, не боявшихся отстаивать непопулярные идеи вроде женской эмансипации или отмены рабства. «И если уж все новые идеи с незапамятных времен встречают сопротивлением и проклятиями, то почему терновый венец должен обойти стороной мои убеждения?»

Эта книга – о философах, ученых, поэтах, художниках и эссеистах, которые в эпоху революций, войн и тоталитарных режимов не просто боролись за свободу человеческой личности, но и создавали оригинальные философские концепции. Не претендуя на энциклопедическую полноту, она предлагает своего рода «дорожную карту» русского анархизма.

Работая над книгой, я невольно вспоминал весь свой исследовательский и активистский путь, начиная с той самой сцены в арбатском переулке. Всякий, кто принимал участие в анархистском движении в нулевые годы, знает, насколько сильным может быть нежелание людей замечать социальные проблемы. На протяжении многих лет анархисты в России говорили о том, как опасно позволять государству контролировать все общественно-политические процессы. Тогда мало кто за пределами академических и активистских сообществ обратил внимание на это предупреждение. Но сегодня, когда государство сосредоточило в своих руках огромную власть, слова из песни Егора Летова приобрели новую актуальность. Ведь, как многие убедились в последние годы, если не убить в себе государство, то государство может убить тебя.

Глава 1

Бунтующий князь Петр Кропоткин: хождения в народ, анархо-коммунизм и новый взгляд на природу человека

Друзья Кропоткина шутили, что у Петра Алексеевича больше прав на престол, чем у любого из русских царей за последние несколько сотен лет. Род Кропоткиных восходит к Рюриковичам, к князю Дмитрию Васильевичу, получившему прозвище Крапотка (Кропотка). В том, что врагом российского государства стал человек более родовитый, чем правящий царь, есть некая ирония.

Философ-эмигрант Евгений Спекторский как-то заметил, что распространение анархизма в России было отчасти связано с неприятием Романовых как «иноземцев», ведь анархизм ставил перед собой цель «свергнуть иностранное правительство». В этом есть своя правда. Петр I активно приглашал ко двору немцев, голландцев и других европейцев, Екатерина II говорила на русском языке с акцентом, а правящая элита XIX века публично изъяснялась на французском, словно русский – язык низшего сословия (о последнем обстоятельстве много писал Лев Толстой, подчеркивая пропасть между элитой и народом).

Впрочем, все это лишь ироничные замечания. В действительности связь Кропоткина с Рюриковичами говорит о том, что даже среди тех, кто по праву рождения мог пользоваться властью в своих эгоистических интересах, были люди, способные отказаться от этого соблазна и не идти проторенной дорогой. Анархизм нередко сравнивают с древнекитайским учением о Дао, согласно которому высшей ценностью является духовное становление личности вопреки господствующим социальным порядкам. В этом смысле Кропоткин, безусловно, даос.