Николай Герасимов – Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм (страница 1)
Николай Герасимов
Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм
© Николай Герасимов, 2024
© Дима Распопов, изображение на обложке, 2024
© ООО «Индивидуум Принт», 2024
Введение
Первую попытку убить в себе государство автор этой книги предпринял в возрасте шестнадцати лет. В 2003 году в Москве в переулках Старого Арбата я проводил политическую агитацию среди бездомных людей с алкогольной зависимостью. Я был убежден, что самые угнетенные слои населения должны стать локомотивом будущей анархистской революции. Как-то раз в одном из соседних дворов нищие поклонники русского рока исполняли песню Егора Летова «Государство». В тот летний день я, как всегда, призывал бродяг с синими лицами восстать против социальной несправедливости. Мои слова о революции сливались с криками музыкантов: «Я убил в себе государство! Убил в себе государство!» Бродяги вежливо кивали мне, задавали уточняющие вопросы, а потом расходились кто куда, напевая летовский хит.
Однажды ко мне подошел товарищ, тоже занимавшийся агитацией среди бездомных, и устало сказал: «Я пойду на истфак. Учиться. Надо поднимать уровень политической грамотности, а то такими темпами мы скорее убьем себя, чем государство в себе».
Мне всегда нравилась историческая наука, но к тому времени я уже твердо решил, что хочу заниматься философией. Наши пути с товарищем разошлись, но мы обещали друг другу, что однажды встретимся вновь (если ты читаешь эту книгу – я рад). Судьба привела меня на кафедру истории русской философии философского факультета МГУ. Я решил выяснить, как развивался анархизм в России, какие идеи влияли на него и какую философию предлагали русские либертарии.
Алексей Боровой, философ и автор концепции анархо-гуманизма, настаивал: «Анархизм – учение радости!» В мои студенческие годы радости было немного (накануне поступления мой отец умер от рака легких, из-за чего семья оказалась в очень сложном материальном положении). Изучая биографии русских анархистов, я пытался понять, откуда они брали силы бороться за свои идеалы, несмотря на личные трагедии и неблагоприятную политическую ситуацию.
Освободительные движения на территории Российской империи долгое время терпели крах. Пугачевский бунт (1773–1775), восстание декабристов (1825) и другие подобные выступления хоть и подрывали авторитет правительства, но были слишком скоротечными, чтобы запустить дискуссию о целесообразности власти как таковой. Более того, действие всегда рождало противодействие: за неудачными восстаниями следовали периоды политической реакции. Чтобы обезопасить себя от подобных проблем в будущем, царское правительство усиливало репрессии и одновременно пыталось добиться лояльности представителей всех сословий – от крестьян и казаков до дворян. Но, как ни парадоксально, чем сильнее было давление сверху, тем чаще в недрах русской культуры рождались радикальные анархистские мыслители – Михаил Бакунин, Петр Кропоткин, Эмма Гольдман, Лев Толстой и другие.
Царские чиновники не хотели мириться ни с какими формами независимого народного самоуправления, а анархисты были убеждены, что именно так и должно быть устроено человеческое общество. Священный синод и Министерство народного просвещения признавали только те моральные нормы, которые согласовывались с интересами самодержавия и догматами православной церкви, а анархисты считали безнравственной саму мысль о том, что мораль может основываться на чем-то, кроме принципа свободы. Русское государство упорно вырабатывало новые стратегии борьбы с инакомыслием, а русский анархизм культивировал подрывные идеи. Государство было убеждено, что все принятые меры приведут к сохранению власти, а анархисты верили, что рано или поздно власть вообще перестанет существовать.
Русский анархизм, конечно, никогда не был этнически русским. Как и французский (а также немецкий и английский) анархизм, он был плоть от плоти интеллектуальным продуктом империи. В его создании участвовали украинцы, евреи, грузины, армяне, белорусы, литовцы, поляки и представители многих других народов, населявших бескрайние просторы России. Говоря о русском анархизме, я имею в виду теории и практики анархистов, чей жизненный путь и политическая деятельность были неразрывно связаны с Россией, чьи идеи несли на себе отпечаток (широко понятой) русской культуры. Разумеется, вести такую подрывную деятельность на территории Российской империи часто было невозможно, поэтому русский анархизм в XIX веке развивался в основном в эмиграции.[1]
Михаил Бакунин в 1840 году уехал из России в Европу слушать лекции немецких философов, но в итоге оказался вовлечен в политические события. От Прудона он узнал об анархизме и понял, что должен посвятить свою жизнь борьбе с государством. Бакунин участвовал в нескольких революциях и был дважды приговорен к смертной казни. Он был везде, где освободительные движения пытались свергнуть правительство: в 1847-м – в Париже, в 1848-м – в Праге, в 1849-м – в Дрездене. В 1851 году австрийские власти выдали Бакунина царскому правительству. Сначала революционера посадили в Петропавловскую крепость, а потом перевели в казематы Шлиссельбурга, где тот был буквально прикован цепями к стене. Бакунина правительство отправило в сибирскую ссылку, но это не уняло пыл анархиста. Он бежал из России в Японию, затем переехал в США, а оттуда – в Англию. Вместе с Карлом Марксом он стоял у истоков создания Первого интернационала (1864). Но два великих революционера не смогли ужиться в одной организации. Их философская полемика переросла в политическое противостояние, определившее судьбу не только Бакунина, но и анархизма в целом.
Маркс настаивал, что диктатура пролетариата усилит государство, но считал, что впоследствии оно отомрет за ненадобностью. Бакунин возражал: диктатура пролетариата приведет к диктатуре бюрократов, а усиление властных институтов – к культу государства. В итоге анархиста исключили из Первого интернационала. Все революционно настроенные группы, не согласные с идеями Маркса, присоединились к Бакунину. Этот раскол стал моментом рождения анархизма как независимого революционного движения.
К тому времени Бакунин обладал огромным влиянием, поэтому ему удалось создать сеть революционных ячеек по всей Европе. Своей целью они провозгласили полное уничтожение государства и создание мира федеративных самоуправляемых коммун. Бакунин умер в 1876 году и не застал того времени, когда русские революционеры развернули подрывную деятельность на территории Российской империи.
Петр Кропоткин эмигрировал из России в 1876 году и обосновался в Лондоне. К тому времени он уже имел опыт революционной работы и даже, подобно Бакунину, успел отсидеть в Петропавловской крепости. Он быстро перенял эстафету у своего соотечественника – занялся пропагандой анархистских идей, противопоставляя их марксизму. Кропоткин критиковал марксистов и полагал, что государство не сможет диалектически превратиться в свою противоположность и исчезнуть. По одной простой причине – потому что никаких законов диалектики не существует. Уже в конце 1880-х годов Кропоткин стал последовательно разрабатывать научные основания анархистской теории. С опорой на эволюционную теорию и антропологические штудии Кропоткин разработал концепцию взаимопомощи, которая доказывала, что люди могут успешно сосуществовать друг с другом и без вмешательства государственных институтов.
Эмма Гольдман, работавшая в Санкт-Петербурге на перчаточной фабрике, покинула Россию в 1885 году и отправилась в США. Испытанное в детстве насилие и впечатления от казни народовольцев определили взгляды Гольдман: она через всю жизнь пронесла ненависть к патриархату и политической власти. Она посвятила себя борьбе за освобождение угнетенных: рабочих, малоимущих мигрантов и проституированных женщин. Под влиянием Александра Беркмана, анархиста и эмигранта из России, она взялась за чтение Бакунина и Кропоткина. К 1890-м годам Гольдман стала «самой опасной мыслительницей» в США, соединив анархизм с феминистской теорией. В прицеле ее критики оказались патриархат как основа государства, домашнее насилие – как способ воспроизводства властных отношений, проституция – как порождение капитализма.
Кропоткин и Гольдман вдохновлялись не только бакунинской политической мыслью, но и идеями Льва Толстого. В 1890-е годы он стал главным в мире обличителем пороков церкви и государства. Толстой отрицал не только церковную догматику и необходимость правительственного контроля, но и саму современную цивилизацию. Патриотизм, милитаризм, культ государства, церковные нормы – все это не может сочетаться с жизнью подлинно свободного человека, считал он. И Кропоткин, и Гольдман были убежденными атеистами, а Толстой настаивал, что «в каждом человеке есть искра Божия».
В начале XX века русский анархизм оформляется как самостоятельное движение, а либертарии начинают грезить о революции в России, которая должна стать началом революции во всем мире. Пока Кропоткин и Гольдман развивали свои идеи в эмиграции, их единомышленники внутри страны тоже не сидели сложа руки. Приват-доцент Боровой популяризировал либертарные идеи в университетской среде и поддерживал студенческие протесты. Пананархисты братья Гордины занимались исследованиями в области экспериментальной педагогики и призывали население штурмовать тюрьмы. Мистические анархисты Георгий Чулков и Вячеслав Ивáнов устраивали в Санкт-Петербурге философские дискуссии, а также рассказывали интеллигенции о том, как правильно сочетать декадентство и анархистские идеи. Андрей Андреев, впоследствии ставший основоположником неонигилизма, на юге империи жег помещичьи дома, грабил инкассаторов и популяризировал в своих памфлетах философию Макса Штирнера и Фридриха Ницше. Сын священника и будущий анархист-биокосмист Александр Святогор учился в семинарии в Харьковской губернии, что не мешало ему ходить на собрания анархистского кружка и участвовать в актах экспроприации.