Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 99)

Хорошо было в тепле возле камина – после холодного, промозглого сарая. Пленник обмяк, расслабился. Голова на грудь склонилась – шрамы со свежей запёкшейся кровью, похожей на сургучные печати, стали видны. Пленник задремал, но ненадолго.

В разгоревшемся камине что-то громко стрельнуло. Гранёные прутья решётки с замком – разлетались чугунными щепками. Чёрно-синий дым ядовитыми клубками повалил. И неожиданно из этого дыма сложилась фигура большого ворона, который трижды каркнул, перекувыркнулся под потолком – и превратился в человека в белоснежном смокинге, в белом цилиндре, в белых лакированных туфлях. Левая рука была трёхпалая – большая лапа ворона, блистающая кольцами. А в правой руке – пропеллером вращалась тросточка в виде метлы, сверху которой мерцал шестиугольный тёмный алмаз-набалдашник.

Странный красавчик постоял возле камина, посмотрел на растрескавшиеся изразцы.

– Профэссор, – сказал он, налегая на букву «э», – профэссор будет недоволен, а что поделаешь? Не могу по-другому. В небесных академиях не обучался. Хо-хо. – Красавчик вынул из нагрудного кармана и водрузил на переносицу чёрные очки. – Доброе утро, молодой человек. Вы ко мне на приём? Записались? Ну, проходите.

Златоуст мучительно стал припоминать, где он видел этого супчика, но припомнить не мог. И только запах серы, запах тухлого яйца заставил насторожиться. Красавчик, приторно-приветливо улыбаясь, пригласил посетителя в кабинет, ничуть не смущаясь тем, что посетитель с гирями корячится.

Кабинет обставлен был в духе современности: дорогие компьютеры, богатые кресла, кожаный диван; на стенах картины, похожие на бред сумасшедшего. В углу – вместо иконы – портрет Нечестивцева, победившего в последней Гражданской войне. Продолжая улыбаться, красавчик снял ведёрко белого цилиндра и, не глядя, отправил на вешалку – цилиндр, медленно вращаясь, пролетел по воздуху и послушно уселся на металлическую никелированную рогатину.

Выпускник небесной академии за годы учёбы забыл простую земную жизнь с её заботами, проблемами, встречами и расставаниями. И потому не сразу вспомнил Воррагама. «Где я видел его? – пронеслось в голове Златоуста. – На кого он похож?»

Заскрипели дверцы шкафа, внутри которого засверкала батарея всяких медицинских склянок. Красавчик осторожно вынул одну из них. Склянка с бурой жидкостью, оказавшись на столе, вдруг стала закипать под воздействием солнечного света – косые лучи ломились в окошко, забранное решётками.

– Кофейку не желаете? Или вы предпочитаете амриту?

– Предпочитаю не пить с незнакомыми.

– Неужели не узнал? Не верю!

– Вот теперь узнал. Вы – Станиславский. Красавчик захохотал-закаркал вороньим горлом.

– Итак, мы познакомились. Теперь – ближе к делу. Нарочито зевая, Посланник всем своим видом желал показать, что никакого общего дела между ними нет и быть не может.

– Станиславский, – небрежно спросил он, оглядывая кабинет, – ты что здесь делаешь?

– Историю, – с улыбкой ответил красавчик и опустился в богатое вольтеровское кресло. – А если быть точным, я заключаю контракты.

– Ой! – игриво изумился Посланник. – Не делайте мне смешно. Контракты? Это с кем же?

– С большими людьми. – Воррагам показал на потолок. – Теперь вот с тобой, Златоустом…

– Весьма польщён. Весьма. Что за контракт? И можешь ли ты, Анатас, назвать мне два-три имени, с кем ты уже заключил…

– О, нет, пардон! – вращая тросточку, воскликнул Анатас, прохаживаясь по кабинету. – Условия контракта не дают мне такого права. Могу только сказать, что я работаю с приличной публикой, имена которых на слуху. – Он остановился около книжного шкафа, белой тросточкой размеренно взялся постукивать по книжным переплётам и молоть какой-то сущий вздор, в котором был и «Демон» Врубеля, и «Демон» Лермонтова, «Бесы» Достоевского и «Бесы» Пушкина.

– И всё это было сделано при непосредственном участии моего хозяина, посредником которого является ваш покорный слуга.

– Да, да, да. – Златоуст покачал головой, соглашаясь. – Одного такого посредника я уже знал. Звали его Старик-Черновик. Он тоже любил рассказывать много интересного насчёт того, как работал с Пушкиным, с Гоголем горилку пил по вечерам на хуторе близ Диканьки.

– Старик твой – шут. Паяц. А Нишыстазила – фигура серьёзная. – Рассердившись, Анатас даже сам не заметил, как проболтался, но отступать было поздно. – Да! Это он! Но это между нами.

В кабинете стало тихо. Бурая жидкость в стеклянной колбе перестала кипеть – солнечный свет передвинулся на край стола.

– Раньше я не мог понять, что такое Анатас, – признался Посланник. – И только теперь, когда посмотрел на тебя со спины, вдруг дошло. Спереди ты – Анатас. А со спины – Сатана. Всё гениальное просто.

– Ну, вот видишь! – Красавчик опять захохотал-закаркал вороньим горлом. – Я ж говорю: познакомились, делом заняться пора.

– Правильно! – Посланник руку приподнял. – Пора! Анатас, бледнея, насторожённо затих, но тут же расслабился, закинул ногу на ногу в вольтеровском кресле.

– Не перекрестишься! Нет! – ухмыльнулся. – Потому что гром ещё не грянул. И потому что я тебе нужен даже больше, нежели ты мне. Что разинул рот? Я тебе нужен. Нужен. И тебе и другим таким же чистоплюям. А то как же вы будете совершать добродетель? С какими ветряными мельницами вы бороться будете, если меня похерить?

– Всё это демагогия. Фигура речи.

– Возможно. А возможно и невозможное. Тебе родитель твой не говорил о грехах своей далёкой молодости? Не говорил, что мы с тобой родные? Нет? А мамка мне однажды проболталась, как она с кузнецом повенчалась. Вот почему он работал на нас, куриные лапы ковал для избушки, топоры для палачей.

Брови Златоуста поползли на лоб, а усы задрожали. Насчёт родства – это, конечно, провокация, шантаж, а вот насчёт того, что батя якшался с нечистою силой – сыну давно было известно, своими глазами видел железные лапы, откованные для избушки. Воррагам уловил смятение в душе Златоуста и, говоря что-то ласковое, протянул казённую бумагу с печатями, похожими на оттиски козлиного копыта.

Покосившись на бумагу, Златоуст покачал головой.

– Я ничего подписывать не буду.

– Ну, ну, братишка, не горячись, – посоветовал Анатас. – Подумай хорошенько. Могу по секрету сказать: мы открыли «Издательский дом». И теперь нам нужен свой хороший автор. Ты будешь – Король Мистимир. У тебя будет свита! У тебя будет свой изумительный мистический мир. Мы тебя так раскрутим, так прославим – классики померкнут.

– Ты напрасно тратишь красноречие.

В дверь постучали. Вошёл человек в белом халате, стал что-то говорить на ухо Воррагаму.

– Громче! – вдруг потребовал Анатас. – От братухи у меня секретов нет!

Ассистент – или кто это был? – сначала растерялся, а потом, кажется, понял, в чём дело.

– Анализы профессора готовы и получилась вот такая картинка с этим нашим господином, – заговорил ассистент, бесцеремонно тыкая пальцем в сторону Златоуста. – В крови у него не нашлось ни капли железожлобина. Понимаете, шеф? Вот почему он такой несговорчивый. Ему нужно срочно кровь поменять. Хотя бы процентов на семьдесят. А сейчас, простите, шеф, вы только время тратите.

Тросточка пропеллером стала вращаться в руке Анатаса. Поправляя тёмные фигурные очки, напоминающие вороньи крылья в золотой оправе, он сказал, что надо все бумаги профессора привести в порядок. И Посланник догадался: они химичат за спиной профессора.

– Всё должно быть по-тихому, всё должно быть по-чистому. – Воррагам пристукнул тросточкой об пол. – Иди. А мы пока посмотрим весёлое кино. Включи, дружок.

Ассистент, подобострастно поклонившись, ретировался, и в ту же секунду тёмная широкая штора, похожая на похоронный саван, неожиданно затрепыхалась на стене, отъехала в сторону – и перед глазами Златоуста оказался огромный стеклянный аквариум, наполненный «рыбами», которые медленно ходили и ползали так, как ходят и ползают или во сне или в замедленном кино. Бледные, потные, измождённые, исступленные люди, уже почти лишённые рассудка, вели себя так непосредственно, как ведёт себя стадо животных в загоне или стадо обезьян в питомнике. Это было ужасное зрелище, наполненное сценами животной любви, сценами насилия и зверской драки. Из динамиков над головой слышалась дикая речь, душераздирающие крики и хохот, вызывающий озноб.

Это кино продолжалось недолго, но Златоусту показалось – длиннее вечности. Он зажмурился. Отвернулся. Тёмная шторка на стене закрылась, и в тишине кабинета снова стали слышны переплески пламени в камине – Воррагам подвинул два-три полена.

– Хорошая компашка, да? – Брезгливо морщась, он вытер лапы о чёрную какую-то утирку. – Может быть, ты хочешь к ним присоседиться? Нет такого желания? Вижу по глазам, что нет. Значит, надо подписывать. Вместо того, чтобы сидеть в этом аквариуме, ты можешь сидеть на берегу Итальянской или Французской Ривьеры. Пить винцо, облизывать шоколадных девушек.

– Оно бы неплохо, – неожиданно подхватил Посланник, криво ухмыляясь разбитыми губами.

– Так в чём же дело? Иди, подписывай.

Златоуст наклонился над грушеобразными гирями, хотел поднять, но тут же болезненно скривился.

– Грыжу заработать можно, – проворчал. – Ты не знаешь, почему я с гирями, как часы с кукушкой?

– Санитары, дундуки, перестарались. – Воррагам положил на стол бумагу, ручку. – Подпишем контракт и свободен. Два-три дня можешь отдохнуть в королевском замке на морском берегу. Вот возьми, почитай. Лучше этого контракта никто тебе не сможет предложить. – Воррагам снял очки и заставил Посланника вздрогнуть: правый глаз Воррагама был заткнут какой-то белой пробкой, а в левом, как будто стеклянном, кривлялся-вихлялся зеленоватый змеёныш.