Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 98)
Оглушенный этим вероломством, этой неслыханной наглостью, Златоуст на несколько мгновений лишился языка. Он медленно поднялся, кулаками опираясь на столик. Постоял, помолчал, глядя на хмельного старика и ощущая в себе жгучее желание ударить по этой бессовестной физиономии.
– Значит, так. Деньги эти оставь себе. Я даже к ним не прикоснусь. Тебе хватит на первое время, если не будешь шляться по кабакам.
– Я не понял. – Слуга посмотрел снизу вверх. – Что ты хочешь сказать?
– Наши пути-дороги разошлись.
Рука у старика непроизвольно дрогнула – коробок со спичками упал. Он понуро посмотрел на грязный пол.
– Ну, ясное дело, ты выучился. Зачем тебе теперь какой-то старик, да ещё черновик. Ты теперь, однако, без черновика обходишься. Ты же у нас теперь – Златоуст. А у меня и золотой заплатки не осталось.
– Пить надо меньше. Михрютка.
– Э-э! – Оруженосец покачал гудящей головой. – Погоди, соколок, не кори. Какие твои годы. Ты на земле ещё не жил, ты всё больше парил в облаках.
– Я не парил. Я учился.
– Ну, видно, хорошо тебя там выучили. Так хорошо, что черновик не нужен. Ладно, что ж? Я не в обиде, бороду даю на отсечение. Иди себе с богом. Лети. – Абра-Кадабрыч осклабился. – Человек рождён для счастья как птица для помёта.
Собираясь сказать что-то резкое, гневное, Посланник только зубами скрипнул. Отвернувшись, он медленно прошёл мимо гудящего улья за столиками и так шарахнул дубовой дверью – две или три пустые пивные кружки слетели с ближайшего столика, разбиваясь вдребезги.
Спрятав руки за спину и собрав морщины возле переносицы – будто зажав какую-то большую и мучительную мысль во лбу – Златоуст и пошёл по тихой, жёсткой, пустой дороге. Кругом торчали новые и старые чертополохи, лебеда и полынь. Иногда встречались грязные лужи, подкрашенные киноварью закатных лучей. Не отдавая себе отчёта, Златоуст машинально приподнимался над землёй и шагал по воздуху, чтобы через несколько «шагов» мягко приземлиться на сухое, чистое, муравой обвитое местечко. Воздушная белая мантия долго ещё смутным пятном виднелась на полях, на лугах, чтобы скрыться где-то за чёрным краем леса, над которым разгорался прохладный, широкий закат. А когда уже темнело – из туманно-фиолетового леса навстречу ему вышли три угловатых высоких фигуры, сверкающие зверскими глазами.
Глава третья. Остров блаженных
Прохудившаяся крыша над головой сначала показалась разорванным полночным мирозданьем, посредине которого полыхала россыпь далёких звёзд, слегка двоящихся и уплывающих в туманную глубину. Сознание постепенно стало проясняться, и Златоуст подумал, что мироздание целое, а вот голова…
Простонав от боли, он попробовал встать, но не смог – связан был по рукам и ногам, и прикован цепью к валуну, похожему на глыбу сверкающего льда. «Где это я? О, Господи!» С трудом отодвинувшись от ледяного, промозглого камня, пленник стал смотреть в дыру – в ту немыслимую даль, откуда пришёл. Или он туда не уходил? Приснилось это? Или он действительно – выпускник небесной академии, целую вечность проживший среди созвездий?
Постепенно к нему возвращалось горькое, трезвое чувство реальности. Да, он вернулся на Землю, вернулся на Родину, о которой так долго мечтал, тосковал, когда находился среди других планет, среди чужих миров. А зачем он там был? Зачем захотел стать Златоустом? Затем, чтобы воспеть, прославить Родину свою, сказать о ней словами поднебесными. И вот теперь он здесь, и его золотые уста заржавели от кровавой коросты. Как так? За что?
Не найдя ответов на вопросы, пленник провалился в яму болезненного забытья. Потом, в полубредовом состоянии, он видел солнечный свет: словно райская птица влетала в дыру на крыше, нарядная, тёплая, она растрясала золотое перо по сумраку холодного сарая и опять улетала в дыру. И сколько времени прошло – трудно сказать. Потом сознание окрепло, пленник снова увидел далёкие звёзды. В тёмном углу что-то вдруг зашуршало, и пленник заметил промелькнувший комочек – мышь пробежала и остановилась на пятачке мутного света. Мышиные глазёнки – мал мала меньше – засверкали крохотными звёздочками. И этот горний свет в глазёнках приземлённой, ничтожной твари удивил и поразил. «И у неё, и у меня в глазах сияет звёздный свет, – вяло и потерянно подметил пленник. – И я, и все мы вообще, чем мы отличается от этих мышей, как ползучих, так и летучих. Чем мы лучше волка, собаки, лошади? Тем, что научились ходить на двух ногах? Вопрос только в том, куда мы идём? И что, в конце концов, нас остановит? Может быть, пропасть, нами же и вырытая?»
Голоса неподалёку послышались. Два голоса. Один был грубый голос, атакующий, а второй покорный, подобострастный. Говорили то на русском, то на английском языках.
– Cattle! Скоты! – ругался Грубый. – Вы как с ним обращаетесь? Если шеф узнает, он и тебя, и меня посадит на цепь!
И вскоре после этого старые двери сарая заскрипели в тёмной тишине, как скрипит гробовая крышка на полночном кладбище. В сарай вошёл какой-то «снежный человек» – широкоплечий, высокий, весь белый. Спина, широкая как дверь, заслонила яркую луну, горевшую вдали. На солому упал кусок хлеба и чашка с холодной кашей в виде каменного комка.
– Жри! – Это слово с заморским акцентом прозвучало как «Фри».
Пленник показал на связанные руки.
– Я не кузнец Вакула – мне галушки в рот не залетят.
Мужик-снеговик скальпель достал из-за голенища – верёвки отлетели на солому.
– Фри! – снова было приказано. – Фри мало-мало скорее!
– О-о-о! – Посланник, зажмуриваясь, понюхал ржаную корку. – Тут русский дух, тут Русью пахнет!
Есть ему не хотелось, да и отвык он от пищи земной. Мужик-снеговик не стал уговаривать. Опять во мраке зловеще полыхнуло лезвие скальпеля – верёвки на ногах были разрезаны. Затем зазвенели ключи – цепь разомкнулась, упала возле какого-то айсберга, вкопанного в землю. Мужик-снеговик на несколько мгновений скрылся в тёмном углу, вышел и бросил под ноги пленника старую фуфайку, драные штаны.
– Одеваться. Вшиво.
– И не подумаю! – заартачился пленник. – Где моя одежда?
– А по мордасам? Тать?
– А если я шефу скажу, как ты со мной обращался? – вдруг возмутился пленник. – Ты сам по зубам не получишь?
«Снеговик» притащил помятую волшебную одежду Златоуста, и в душе загорелась надежда; в серебристых башмаках он мог спокойно ходить по воздуху, а белая мантия, украшенная замысловатыми рисунками созвездий, служила крыльями. Но все надежды рухнули, как только он увидел грязно-серую, замурзанную обувь, ставшую похожей на капканы: сверху и с боков блестели стальные полосы, а к ним были прикованы собачьи цепи с гирями. Всё было придумано так, что шагу не сделаешь, покуда гири в руки не возьмёшь.
За дверями сарая, куда они вышли, в низине на лугах возле реки, скирдовались туманы. Небеса потихоньку начинали голубеть над кронами деревьев – звёзды уходили в глубину мирозданья. Какая-то птица зашевелилась в ветвях – роса попала за воротник, и Посланник поёжился, глядя вокруг, и слабая улыбка отозвалась ощущением сладковатой боли в разбитых золотых устах.
«Снежный человек», освещённый предутренним светом, оказался нормальным человеком, одетым в белый, помятый и застиранный халат.
Чугунные гири, которые пришлось тащить в руках, показались чудовищно грузными: за время плена организм ослаб.
– А тяжелей нельзя было?
– Тяжело в ученье – легко пою! – сказал нерусский тать и в спину подтолкнул.
Пошли наискосок через какой-то просторный двор, огороженный каменным трёхметровым забором с вышками по периметру. Молчаливые, серые волкодавы кровавыми глазами стерегли чужака – Посланник шкурой ощущал свирепые взгляды. Приглушенное ржание послышалось неподалёку. Пленник подумал про конюшню и вдруг похолодел, увидел «борзого коня» – пожилой человек, одетый в полосатую больничную пижаму, стоял на четвереньках посредине зелёной лужайки. Белогривый этот «конь» мирно пощипывал весеннюю травку и время от времени заливисто ржал, вскидывая бледную морду к небесам. А неподалёку от «коня» стояли, курили два здоровенных «снежных человека» в белых застиранных халатах.
«Санитары! – с ужасом понял Посланник. – Вот это влип!»
В спину опять подтолкнули, взошли на крыльцо и направились по длинному пустому коридору, где истуканом торчал охранник с бритой головой, блестящей как большой биллиардный шар. Затем по лестнице поднялись в комнату, похожую на приёмный покой. За решеткой под замком пламя плясало в камине, потрескивая, играя бликами.
Приказав сидеть и ждать, заморский тать пропал за дверью. Облегчённо вздыхая, пленник поставил гири на паркет рядом с камином. Настороженно посмотрел по сторонам. Потом, покряхтывая, снова гири подхватил и подошёл к столу, заваленному бумагами, полистал какие-то тетради, папки и увидел пометку: «Остров Блаженных. Клиника профессора Психофилософского».
Вспоминая уроки под небесами, Выпускник припомнил и Гомера и Гесиода, которые в своих творениях упоминают райские поля, тот самый Элизиум, который будто бы находится на Островах Блаженных, где счастливой вечной жизнью живут избранники божьи. И в то же время райский Элизиум, по представлению того же Гомера и других посвященных, находился в Нижнем, Подземном мире.
У него даже ноги ослабли от этого кошмарного открытия. Вытирая пот со лба, Златоуст посмотрел на шикарное вольтеровское кресло, хотел пройти и сесть, но понял, что гири помешают нормально сидеть. И тогда он сел верхом на гирю и опечаленно покачал головой; в эту минуту он был похож на барона Мюнхгаузена, который собрался лететь на ядре – к ядрёной бабушке. «Да хоть куда! – Закрывая глаза, он поморщился. – Мне всё равно».