Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 91)

Страх перед жестоким неведомым Хозяином, – вот что его останавливало в запоях и кутежах. Короля уже однажды наказали за то, что он «резину протянул», так наказали, что дважды наступать на эти грабли не хотелось. Но кроме страха всё-таки был неистовый природный огонь азарта, пламя куража, которое охватывало душу и заставляло творить чудеса, хотя они и были чудесами жуткими. Неистовость работы Мистимира заключалась в том, что простое перо у него постепенно становилось как бы золотым. Перо с каждой минутой всё ярче и сильнее нагревалось, начинало розоветь, золотеть, чтобы вскоре с тихим треском сломаться. И тут уже старик, смотри, не прозевай – замену подавай, а иначе можно и по шеям схлопотать.

Странная слабость была у этого гения – любил по старинке пахать; скрипел пером как плугом по бумаге, не признавая компьютера, этого умного, но бессердечного робота. Компьютерные тексты – холодные, хотя и правильные – трудно оживлялись, вот в чём штука. Волшебство живой воды, которую применял Мистимир, почти не действовало на правильные, чёткие слова, набранные тем или иным узорным шрифтом. И совсем другое дело – рукопись. Заправишь самописку живой водой, чуть разведённой чернилами и киноварью, похожей на кровь, и сквозь бумагу начинают прорастать такие дива дивные – глазам не веришь.

Вдохновенный листопад, самозабвенный листошум в кабинете писателя обычно начинался ближе к полночи – листы, листы, листы взлетали в воздух и кругом валялись: на столе, на полу, на подоконнике. А ближе к рассвету, когда всё закончено, хоть вилами скирдуй, хоть граблями греби листопад, собирай в стога и скирды. На рассвете оконная прорубь нежно голубела на потолке – окно смотрело в небеса. Усталая рука Мистимира брала колокольчик – звоном вызывался Черновик; но так было раньше. Потом, когда стало ясно, что звон дурно влияет на нечистую силу, с которой Мистимир всю ночь общался, колокольчик заменили тупой электрической кнопкой.

В последнее время Король, всё больше страдающий провалами памяти, забыл о том, что Оруженосец не спит уже лет сто или двести. Мистимиру, как, должно быть, всякому хозяину, казалось, что он работает, не покладая рук, а слуга только то и делает, что подушку давит. Вот почему Король сердито фыркнул, когда слуга вошёл – взлохмаченный, помятый как спросонья. Слуга стоял, покорно ждал команды. А хозяин, делая вид, что забыл про него, продолжал вдохновенно работать. И так прошло, наверно, с полчала. Небольшая промоина уже заголубела не только в окне на потолке – и сбоку, в щёлочке за шторкой.

Утомлённый Мистимир наконец-то отбросил золотое «вечное перо» и погасил фигурную, под старину подделанную лампу в виде простой керосинки, в которой вместо пламени горело перо жар-птицы. Поднявшись, он потёр поясницу и потянулся. Постоял возле окна, созерцая чёрно-синее небо с гроздьями далёких облаков, с таинственным бессмертным блеском звезд, какие всегда наводили на мысль о суете и тленности земного бытия; эти звёзды светили до нас и ещё будут светить сквозь миллионы, миллиарды лет…

Виски гудели, разогнавшаяся кровь продолжала разжигать воображение, и он вернулся к рукописи, хотел что-то поправить, но силы уже не было. «Да пошло бы оно всё!.. – Король поморщился. – И так сойдёт». А ещё он подумал, что коньячок теперь не помешал бы, но шевелиться уже не хотелось. Голова показалась чугунной – горячим лбом легла на полировку прохладного стола.

Задрёмывая, он услышал вкрадчивый голос:

– Ваше величество! Готово, что ль?

– Готово, оттаскивай… – ответил Король, не поднимая одурелой головы.

– Ну, идите на кровать. Что ж вы, как бедный родственник. Идите, а я пока порядок наведу. – Старик вздохнул и заворчал себе под нос: – Ох, уж мне эти гении! Я бы их розгами порол, ей-богу. Такого беспорядку натворят – черт ногу сломит! Ходи потом, подбирай да подтирай.

Мистимир, продолжая пребывать в блаженной полудрёме, пробормотал:

– Что ты лаешься, старик? Я весь день и всю ночь в пахоте, в чернозёме.

– Ну, ты меня расхохотал! – Абра-Кадабрыч покашлял. – Можно подумать, он пашет! Ага! А то, что Черновик всё время в пахоте пыхтит, от пыли отдувается – это как? Ничего? А уж когда на русской ниве зашумят золотые колосья, тогда праздновать будут писателя. Тогда-то он – герой. И хоть бы кто, хоть бы одна собака вспомнила потом, что есть на белом свете Старик-Черновик, друг, товарищ и брат графомана.

Приподнимая голову, Король пошарил соловыми глазами по кабинету.

– Ты себя вообразил пупом земли писательской? – Король опять уткнулся головою в полировку. – Скажи кому, так долго будут ржать, как лошади.

– Лишь бы не плакали крокодильей слезой, – сердито заметил старик. – А то, как прочитаешь кое-кого, такая тоска обуяет – охота волком выть, чернила с горя пить.

Продолжая негромко поругивать всех графоманов на свете, слуга проворно и ловко убрался: зачеркнутые, скомканные и порванные страницы побросал в камин и чиркнул спичкой. Присел на кедровый пенёк – специально стоял у камина. Задумчиво, долго смотрел на огонь. Потом посмотрел на Короля, который успел уже вынуть откуда-то бутылку пятизвёздочного коньяка. Выпив прямо из горлышка, Мистимир понюхал бриллиантовую запонку на рукаве – привычка такая.

– Что? – заворчал слуга. – Гулять надумал? Гули-гули.

– Имею право. Работа сделана.

– Работничек. Ага. Да ты хоть знаешь, что это такое – «работа»?

Мистимир усмехнулся.

– Ты сейчас мне популярно объяснишь.

Азбуковедыч поднял сосновое полено, понюхал зачем-то, прежде чем бросить в камин. Искры закружились над решеткой. Тени заплясали на стене.

– Что такое Ра? – заговорил, глядя в огонь. – Ра – это Бог солнца. Правильно? А что значит «бота»?

Мистимир опять хлебнул из горлышка и занюхал бриллиантовою запонкой на рукаве.

– Фраера отлично по фене ботают. Тебе бы надо с ними повстречаться.

– Э, дорогой! Ошибаешься. Это мы сегодня всё перевернули с ног на голову. «Ботать» – раньше означало «говорить». Вот и получается: «работа» – разговор с Богом.

– Во, куда хватил. Не высоко ли?

– А как ты думал? Кому как ни писателю с Богом говорить? Настоящий писатель – это священник русского слова, и литература для него – литератургия. А ты что вытворяешь? А? Ты не с богом говоришь – ты с дьяволом калякаешь! – Старик взволнованно прошёлся по кабинету, взял со стола объёмную рукопись. – Смотри. Почему здесь красная бумага попадается?

– Где? А ну-ка, ну-ка. О-о! И в самом деле. Ну, это, видно, я кровавую сцену так расписал.

– Нет. Эти страницы от стыдобушки краснеют.

– Да иди ты в баню, черномазый! – Мистимир хмелел с каждой минутой. – Вот когда отмоешься добела – будешь критик Белинский. А пока – извини.

– Белинский, не Белинский, но у меня всегда было и остаётся критическое отношение к творчеству. А у тебя теперь какое отношение? Наплевательское и начихательское? Привык, чтобы тебя всё время по головке гладили.

– Ой, ну хватит, я устал, как собака, – признался Мистимир, отодвигая пустую бутылку. – Спать хочу, а не могу. Нервы на взводе! Ты бы лучше дал мне ещё коньячку – в качестве снотворного.

– Перебьешься. Поллитровку-то уже уговорил, как девушку на сеновале. Ты же не Пегас, в конце концов. Что ж ты пьёшь, как лошадь?!

– Жажда мучает.

– А может, совесть? Нет? Совесть, однако, не мучает ни маньяков, ни серийных убийц…

– Ты, старик, говори, да не заговаривайся. Прижимая руку к сердцу, Чернолик заверил:

– Я отвечаю за свои слова. И на Страшном суде я представлю все доказательства твоей вины. А у меня их предостаточно, поверь. Я докажу, что ты маньяк. Серийный убийца. Сколько сериалов уже сняли по твоим боевикам и триллерам? Да, конечно, ты перед законом чист. Ты никого и никогда не убивал из пистолета, не резал ножом. Но у писателя всегда имеется оружие. Вспомни Грибоедова: «Злые языки – страшнее пистолета!» Или вспомни Симонова: «Слова медлительнее пули…» Вспомни Маяковского: «Я знаю силу слов, я знаю слов набат, они не те, которым рукоплещут ложи! От слов таких срываются гроба – шагать четверкою своих дубовых ножек». Вспомни.

– Всё! – перебил Король. – Считай, что ты блеснул своею эрудицией.

– А ты чем блещешь? – Старик презрительно сморщился. – Эх, рассказать бы вам, щелкопёрам, сколько вы могил разрыли своими погаными дефективами, боевиками и триллерами. Скольких растревожили покойников – жмуриков, как вы их цинично называете… Скольких заставили ходить по земле, стучаться в окна, в души и сердца! А сколько народу вы подтолкнули к самоубийству – помогли в петлю залезть, вены вскрыть, застрелиться. Ну чем ты лучше киллера? Да ты, пожалуй, хуже, изощренней. Твои книги и фильмы являются универсальным эдаким пособием для негодяев и подлецов. Всё там подробно расписано: как издеваться да изгаляться. У этих негодяев никогда бы ума не хватило додуматься до того, что подсказали и ещё подскажут книги современных инженеров человеческих туш.

Тишина повисла в кабинете. Ветер за окошком заскулил.

– Господин обвинитель закончил свою пламенную речь? – Мистимир усмехнулся. – Ну, а теперь извольте выйти вон.

– Нет, Ваше Величество, это вы извольте, мне надо здесь прибраться.

Пьяно ухмыляясь, Король, как тень, прошёл по кабинету – за дверью скрылся. Не раздеваясь, повалился на кровать, уткнулся носом в чистую подушку, пахнущую белоснежной бумагой.