Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 65)

Это было просёлочное стародорожье, вдоль которого стояли загадочно-тёмные силуэты каких-то заброшенных построек. Вдали – за постройками, за широким полем и слабо серебрящейся рекой – догорали желтушные остатки весеннего заката, бросающего бледные блики на облака. Венера игольчато сияла над чёрной вершиной какого-то подломленного дерева, торчащего особняком от березовой рощи. Было тихо. Прохладно. Тревожно. И в этой тишине и в сумраке Толстяку вдруг почудился далёкий, раскатистый хохот грабителя, который будто бы стоял возле реки и потешался над Толстым Томом, который когда-то мог справиться не только что с одним – с дюжиной любых мазуриков.

«А-а! – не сразу пришла догадка. – Это филин, скотина, хохмит!»

Спотыкаясь, непечатно выражаясь, Бесцеля шагал по холодной, вязкой пахоте. На душе было скверно. Такого позора – такой срамоты и стыдобушки – он давно уже не испытывал. Остервенело сплюнув сукровицу с разбитой губы, он постоял, широко расставив ноги и хрипловато дыша, как загнанный жеребец. «Жадность фраера губит! Вот такая маржа!» – промелькнуло в голове, когда он повернулся и посмотрел в ту сторону, куда умотали грабители. А филин, подлец, тем временем подлетал ещё ближе и хохотал ещё громче – эхо откликалось в берёзах за рекой. И так обидно, так досадно стало – впору сесть на пригорок возле грязного стародорожья и подстреленным волком завыть.

«А кто же это мог быть? Кто вычислил меня? – гадал бедняга, шлёпая по грязной колее. – Ведь не случайно всё это – и колёса пробили, и знали, что самое ценное – не деньги в карманах, а то, что я затырил в дипломат. Кто мог это знать?»

Толстяк был бы, конечно, сильно изумлён, если бы ему сейчас сказали, что несколько минут назад его грабанул заместитель – тихоня и скромница, миляга Литага.

Молодой, но ушлый, пронырливый Литага был способен, кажется, мимикрировать при любых условиях и при любом режиме. По внешнему виду это был типичный карьерист, откровенно стремящийся к идеалам новой эпохи: деньги, машины, красивые шмотки и девочки. Чем Литага раньше занимался – в это никто особо не вникал. Говорили, будто бедняжка в провинции в издательстве прозябал, а потом какая-то шибко волосатая рука перетянула Ермакея в Стольноград. Не за страх, а за совесть работая на издательский дом, этот проворный тип, талантливо умеющий лизоблюдствовать, денно и нощно сколачивая капитал, ради красного словца был способен укокошить мамку и отца – в том смысле, что его интересовали «на крови замешенные» рукописи, обещающие солидный куш ему, как посреднику.

Литаге было лет двадцать семь. Характер больше склонен к нордическому – спокойный, холодный. Внешне это крепкий человек, невысокого роста, просторный в плечах, атлетически сложенный и упруго собранный в комок. Отличался ясными синевато-серыми глазами, которые словно по ошибке достались прощелыге. Лицо скуластое и волевое, на верхней губе прилепилась симпатичная родинка. Имел привычку брать себя за подбородок и время от времени как-то смешно, по-детски дергать носом, будто принюхиваясь к чему-то. Обладал весёлым и широким нравом, который, говорят, был крутоват при случае. Любил зубоскалить над жизнью и над людьми – в том числе и над собой. Во хмелю, говорят, становился гусаром, но «вкеросинивать и вмандаринивать» позволял себе довольно редко: жалко было гробить спортивное здоровье, да и денежку, потом и кровью добытую, разбазаривать не хотелось. Была, говорят, у Литаги семья, с которой он давно не жил, а только деньгами от них отбояривался. А жил он в какой-то сиротской трущобе, не в самом хорошем районе, вынашивая давнюю мечту разбогатеть и улететь за бугор.

Вот такой портрет Литаги вырисовывался.

И тут необходима оговорка: это был только внешний рисунок – портрет на фоне суетящейся современной жизни, постоянно мышкующей, меняющей какое-то шило на какое-то мыло. А у человека – практически у любого – есть ещё один портрет, оригинал, так сказать. Портрет на фоне вечности. Только этот портрет зачастую находится в запасниках, чтобы мухи на нём не сидели, да чтобы какой-нибудь высоколобый критик не злословил по поводу изображения – на критиков-то разве угодишь.

Был такой портрет и у Литаги. И под этим портретом можно было прочитать короткую, но ёмкую характеристику: «Литагин Ермакей Звездолюбыч, благонадёжен, проверен, имеет наградное личное оружие с гравировкой: «Жизнь – Родине. Честь – никому».

Если бы кто-то когда-то внимательно проследил за проворным литературным агентом, то, возможно, скоро догадался бы: этот странный Литага совершенно не тот человек, за кого себя выдаёт. У него отец был – легендарный лётчик Звездолюб, несколько лет назад погибший от стингера в горячей точке.

Жажда скорости, горевшая в груди отца, в полной мере и сыну передалась; на машине он гонял как на самолёте. Время от времени в разных местах Стольного Града бывший офицер космической разведки оставлял дорогую свою иномарку, чтобы не «светиться» лишний раз, и через минуту-другую возле него притормаживала какая-нибудь малоприметная легковая машина с тонированными стеклами. Забрав литературного агента, легковушка, заметая следы, крутилась по задворкам и уносилась куда-то туда, где Литагу ждали с нетерпением. И ждал его не кто-нибудь – сам генерал Надмирский.

…Представительный, породистый генерал лет до сорока, наверное, был оптимистом. Служебная карьера удачно складывалась, личная жизнь, да плюс к тому ещё здоровье не хромало. И всё это вместе давало ароматнейший букет житейской радости. Глаза генерала Надмирского постоянно лучились внутренним светом. Уголки припухших губ задорно были загнуты кверху – характерная черта оптимистов. А после Гражданской войны, которую он проиграл – хотя проиграл не он один, а сотни генералов – после того, как наступила эпоха сумасшедших перемен, что-то надломилось в душе Надмирского. Нельзя сказать, что генерал теперь целиком был на стороне пессимистов, он скорее занимал нейтралитет, но год за годом, глядя на то, что происходит в стране, генерал всё меньше и меньше склонялся к радости.

Кабинет Надмирского как нельзя кстати соответствовал фамилии – над миром воспарил, можно сказать; находился в высотном здании под облаками – это был кабинет одного секретного государственного аппарата. В «предбаннике» своего кабинета генерал появлялся всегда часиков эдак в шесть, в половине седьмого, но не позднее. Дежурный офицер, выструниваясь, делал привычный утренний доклад и генерал, перекинувшись с ним парой фраз, удалялся в кабинет – чистый, проветренный, прибранный. Всё тут было строго, чинно: широкий крепкий стол, затянутый старым зелёным сукном, выгоревшим на солнце; пять белых телефонов выстроились в ряд – как солдаты в парадной форме; старый чернильный прибор, которым давненько уже не пользовались; на подоконнике – бронзовый миниатюрный памятник предводителям народного ополчения Минину и Пожарскому. Генерал любил свой кабинет, где просиживал, бывало, до глубокой ночи, временами, правда, отлучаясь куда-то, но по большей части принимая посетителей у себя.

Лейтенант Литагин тут был желанным гостем.

– Проходи! – теплеющим голосом пригласил Надмирский, увидев молодого офицера на пороге. – Присаживайся.

– Да особо-то некогда, – ответил бывший офицер космической разведки, поприветствовав новое своё начальство.

– Ишь ты, какой деловой! – Седовласый генерал, сняв очки и выйдя из-за стола, поздоровался за руку и по-отечески обнял Литагина. – Широко вы там развернулись!

– Стараемся, Руслан Радомирыч.

– А ты случаем не перестарался? – Голос генерала посуровел. – Гоп-стопом решил заняться? Что смотришь? Думал, не узнаю?

Ограбление господина Бесцели произошло в вечерних сумерках, а на рассвете граждане Стольного Града уже смогли прочесть в газетах пикантную новость о том, как генерального директора издательского дома избили, раздели и даже чуть ли не изнасиловали неподалёку от аэропорта. И вот что характерно – отмечали вездесущие газетчики-разведчики – грабители почему-то не тронули чёртову уйму долларов, которые были в карманах генерального директора. И золотые безделушки на руках Бесцели не заинтересовали грабителей. Странные какие-то соловьи-разбойники завелись по лесам. Газеты об этом происшествии писали с ноткой сочувствия, и только одна или две – ядовито-оппозиционные – не скрывали злорадства. Оппозиция открыто и сурово говорила, что господин Бесцели пожинает то, что посеял.

«Сколько уже, – писала оппозиция, – этот издательский дом напечатал всевозможных книжонок о разбоях и ограблениях? Миллионы? Триллионы? Ну, так и нечего теперь удивляться. Можно уверенно сказать, что это только цветочки, а ягодки господина Бесцелю ждут впереди…»

Целая кипа газет с этими статьями лежала на столе генерала в тот час, когда Литагин в срочном порядке вызван был на ковёр. Потрясая этими газетами, генерал, всегда по-отечески настроенный к лейтенанту, разгневался.

– Ермакей! Ты что? Ермаком себя возомнил? Решил повоевать? Это что за самодеятельность? Куда годится? Подчиненный грабит своего директора…

Лейтенант, понуро глядя в пол, пожал плечами.

– А что же было делать, товарищ генерал? Этот хряк… – Лейтенант показал на портрет директора в газете. – У него всё схвачено и за всё заплачено. Он бы спокойно провёз контрабанду.