Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 51)

Старик свечу зажёг в своём углу за шторкой и потихоньку продолжил работу биографа – за ночь написал ещё одну главу, посвящённую приключениям на морях-океанах.

Южная ночь – непроглазная ночь – темная до ужаса, но зато короткая. Время шло и за окнами понемногу синело, причём синело с прозеленью – словно морской водичкой промывали. В траве, в кустах цикады переставали вдохновенно цыкать. Восточный край небес – почти неуловимо для глаза – начинал голубоватиться и вызревать изумрудно-нежной виноградною лозиной.

Граф беспечно похрапывал на кровати в дальнем углу. А старику одному скучно было ночь коротать. От нечего делать он взял четыре яблока и в темноте с такою ловкостью вдруг начал жонглировать, да с такою сумасшедшей быстротой – будто фонтан из яблок под самый потолок стал фонтанировать. Тут любой циркач завизжал бы от зависти – ведь это всё равно что жонглировать с закрытыми глазами. Потом старик поймал «фонтан из яблок». И поймал себя на мысли, что он в эти минуты – как дитё. А так нельзя. Эти яблоки – полную корзину – старик приготовил не для баловства.

Он опустился на табуретку возле окна. Притих.

Дятел в красных штанах – красноштанный дятел – прилетел под самое окно, посидел на карнизе, посмотрел на старика и как-то так попрыгал, точно красные свои штаны поддёрнул, прежде чем дальше улепетнуть.

Чернолик улыбнулся красноштанному гостю.

– Ну, что? – пробормотал он, глядя на самое крупное яблоко. – Надо начинать. Пускай научится…

Парень вдруг покашлял, заворочался на кровати.

– Ты о чём это? – спросил, приподнимаясь.

– Не спишь, Иван Великоросыч? – В голосе оруженосца проступила нотка виноватости. – Разбудил?

– Выспался. Хватит.

Слуга подсел на краешек постели.

– Не сердишься? За Бальзака и вообще…

– Да ну. Бальзак, наверно, правду говорил, да только правда-то у нас – у каждого своя. Ты же сам рассказывал про этот, донжуанский список Пушкина, про бесконечные романы Есенина. Забыл?

– Ничего я не забыл. Только рано ты, Граф, задумал эти списки заводить.

– Ошибаешься. У меня этот список пустой. Ни полтома, ни полстрочки я не растратил. Уж ты поверь.

Абра-Кадабрыч внимательно посмотрел на него и сказал потеплевшим голосом:

– Давай замнём для ясности, Оман!

Граф поднялся. Потянулся. Кивнул на корзину.

– Что? – спросил, зевая. – Яблоки на завтрак?

– Это не для брюха, а для духа. – Старик подал ему самое крупное яблоко. – Ты когда-нибудь слышал о том, что мысли и мечты можно писать на яблоках?

Изумлённо покачав головою, Граф, шутя, спросил:

– А что – теперь с бумагой напряжёнка? – Засмеявшись, он крепкими зубами громко надкусил сочное и ароматное яблоко, налитое солнцем знойного юга.

«Значит, парень ещё не созрел для такого писательства, – с горечью подытожил Старик-Черновик. – А ведь пора бы уже!»

После завтрака они собрались уезжать.

Море было тихое и нежное. И небеса – от края и до края – разгоризонтились.

Глава девятая. Мысли на яблоках

В закромах оруженосца от литературы была целая «ярмарка яблок», по его же собственному выражению. Имелось, например, наливное сказочное яблочко на серебряном блюдечке – это яблоко старик частенько доставал, удивляясь простоте и мудрости народной сказки. А вот яблоко раздора – золотое яблоко, на котором по-гречески было написано «прекраснейшей» – это яблоко старик только однажды издалека показал и спрятал в дальний угол от греха подальше. В закромах имелось также яблоко с Древа познания добра и зла, пресловутое яблоко грехопадения и изгнания из рая Адама и Евы. А кроме того – молодильные яблоки были в закромах старика, и при желании он мог бы воспользоваться ими, да только совесть не позволяла. Читая и перечитывая сказку о молодильных яблоках, старик всякий раз изумлялся тому, как народ-златоуст выражал свои мысли. Взять хотя бы, например, вот эту строчку: «Царь очень устал и глазами обнищал». Какой самобытный язык, какая точность. А ещё в закромах старика имелись такие яблоки, о которых даже ни в сказках, ни в легендах, ни в седых преданиях ничего не сказывалось. Вот об этих-то яблоках и пойдёт разговор.

Оруженосец время от времени учинял экзамен, заключающийся в том, чтобы с закрытыми глазами разобрать и собрать золотое перо, которое было не только величиной с карабин – и устройство этого пера оказалось почти такое же, как устройство огнестрельного оружия.

Примерно через год старик похвалил Ивашку. Разбирать и собирать оружие парень наловчился так, что даже золотая мушка изумлялась. Во время разборки и сборки эту мушку обычно прогоняли со своего насиженного места – кружилась неподалёку, ждала, когда закончится эта канитель. А поскольку новобранец человек неопытный – разборка-сборка могла тянуться долго. Однако Иван Простован оружие освоил быстро, вот почему золотая прицельная мушка изумлённо зудела над головой старика, словно хотела сказать, какой это способный ученик. Но Оруженосец пока так не думал.

– Раскурочить, – говорил он, показывая на курок, – разбирать да собирать – это ещё полдела. Главное – стрельба.

И вот они однажды пришли в глухой овраг, заросший татарником, крапивой, но более того – трава забвения вымахала выше человеческого роста. Трава эта даже небо скрывала над головами – приходилось двигаться как по коридорам или норам. Коридоры эти имели рукава, расходящиеся в разные стороны. Простовану запомнился длинный рукав, который привёл на поляну, где стояла фигура Дантиста, который зуб имел на Солнце русской поэзии. (Так говорил Абра-Кадабрыч). Фигура Дантиста была настолько натуральная, что парень содрогнулся, когда увидел впервые. Затем они прошли к другой поляне – там была фигура Мартыша, который осмелился руку поднять на Лермонтова. Мартыш находился у подножья горы Машук, изображённой в миниатюре, но тоже настолько натуральной, что даже орлы над вершиной парили.

Странные стрельбища эти наводили на Ивана священный ужас. Он не мог понять, что это за фигуры, как они сделаны. Фигуры – чёрт бы их побрал – стояли как живые. Они даже глазами-стекляшками хлопали. И вот в эти фигуры – живые по существу! – нужно было стрелять. И он стрелял. И сам стоял под пулями – над головой такие соловушки свистели, что волос поднимался дыбом. Да-да, вот такие уроки преподносил ему учитель, живший на земле не первые сто лет. Учитель готовил его не только к жизни в литературе – к достойной смерти. Он говорил, что нужно быть готовым к самому худшему.

– Подлецов на белом свете много! – предупреждал Оруженосец. – Только стреляться всё-таки не нужно по пустякам. Из-за бабы, например, прости меня, господи. Или хуже того. – Азбуковедыч посмотрел на Мартыша. – Эти вообще поссорились из-за такой ерунды, что просто ужас. Так тоже нельзя. Ты подумай о своём народе, о том, какой герой твоего времени может вместе с тобой умереть. А ещё ты должен подумать о том, что на дуэли ты можешь стать убийцей или самоубийцей. Убьёшь Дантиста или Мартышку – совесть будет мучить. А если сам погибнешь на дуэли – тебя приравняют к самоубийце; так, по крайней мере, было раньше.

Однако же стрелять в Дантиста или в Мартыша – эти уроки были впереди. Спервоначала предстояло вообще научиться стрелять.

– А какие тут пули? – спросил удивлённый Иван, когда впервые вышел на огневой рубеж.

Оруженосец привычным движением вынул обойму пера-карабина, который был заряжен золотыми пулями-словами. А стрелять нужно будет «в райское яблочко», сказал старик и нарисовал на бумаге мишень, больше похожую на грецкий орех.

– Ничего, и так сойдёт, я не мастер этого… – Старик-Черновик почесал шевелюру, похожую на измятую копировальную бумагу и неожиданно добавил по-французски: – nature morte. Мёртвая натура, вот как по-русски. – Оруженосец пощёлкал ногтем по мишени. – Так что надо оживлять натуру-дуру.

– А с какого расстояния стрелять?

– А вот мы сейчас… – Оруженосец подхватил свой рисунок, прикрепил на дереве. – Вот так пойдёт? Не близко?

– Издеваешься? Это яблоко теперь даже в бинокль не разглядеть.

Абра-Кадабрыч хохотнул.

– Хорошему танцору яблоки всегда мешают. А плохой станцует даже на одной хромой ноге.

Стрелок долго целился, пыхтел и сопел от усердия и заставлял себя – по совету опытного Оруженосца – задерживать дыхание во время выстрела. Он старался нажимать на курок с такою нежностью, с какою можно пальцем погладить лепесток цветка. Но все эти старания были бесполезны. Золотые пули со свистом пролетали мимо, мимо.

– Какие-то кривые пули мне попались, – сконфуженный стрелок вздохнул, глядя на ствол карабина, закурившийся голубоватым пороховым дымком. – А ну-ка, на, попробуй…

– Ты меня расхохотал! – сказал Абра-Кадабрыч. – Я пробовал, знаешь, когда? Когда ещё мамонты на планете не вымерзли. А теперь мне и пробовать нечего. Я это сделаю с закрытыми глазами.

Стрелял Оруженосец – дай бог каждому снайперу так научиться. Глаза он, правда, не закрыл, зато шмалял играючи – навскидку. И вот когда он в яблочко попал – произошло какое-то такое диво дивное, которое Граф так и не смог себе объяснить ни тогда, ни после. Серенькое яблочко, коряво намалеванное на бумаге, неожиданно преобразилось. Яблочко стало сначала зелёным, затем порозовело. А когда стрелок влепил в него вторую и третью пули – яблочко вдруг заиграло всеми цветами радуги. Но и это было ещё не всё.