Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 48)

Черномазый капитан шельмовато подмигивал сияющим глазом.

– Матрос! А может, нам к этим ребятам присоединиться? Будем сытые, пьяные и нос в кабаке. На, полюбуйся.

Глазея в трубу, загорелый моряк удивлялся.

– С пиратами дружбу водить? Да ты что, смеешься?

– А что тебе не нравится? У них полно богатства. Девочки в каждом порту. Живи – не хохочу! – С деланной беспечностью рассказывал морской волк. – Твой прадед, между прочим, не гнушался, был капитаном пиратов до той поры, покуда людоеды не сожрали всю его команду… Не хочешь быть пиратом? Похвально! Так, может быть, ты хочешь написать про них? Разлихой сюжет с погонями, шпагами, пушками и пороховыми погребами. А? Как тебе эта мысль?

– Не знаю. Не уверен.

Скрывая улыбку в густой бороде, старик будто подводил итог своим каким-то внутренним сомнениям и размышлениям.

– Ну, ладно, моряк. Хорошо. Раз такое дело – нечего тут ошиваться. Поднимай паруса! Полетели!

«Летучий голодранец» не просто так летал по морям-океанам. Старик-Черновик, изображающий капитана, хотел понять, куда же клонится талант, бунтарский дух ещё не оперившегося гения? Что ему ближе – по чувству, по мысли? Может быть, авантюрный роман, полный пиратов и награбленных сокровищ? Или в нём заложен маринист не похуже Виктора Гюго, воспевшего рыбацкую героику «Тружеников моря».

По вечерам, когда бросали якорь, капитан рассказывал о том, каким большим оригиналом был писатель Гюго.

– Он придумал себе кабинет под названием «Плот медузы». Что это такое? А вот послушай. Это был застеклённый огромный фонарь, возвышающийся над океаном. Там он стоял как бог, одетый заревом, в золотисто-алом робдешамбре – шикарном халате. Стоял за своим излюбленным пюпитром. А душа его летала альбатросом над великими просторами, просвистанными солёным ветром… Правда, мы с ним тогда не только «Тружеников моря» написали. Там было сделано много другого: и «Легенда веков», и «Человек, который смеётся». Так, может быть, и ты, Иван Великогрозыч, хочешь себе нечто подобное соорудить? Фонарь над океаном или лампочку.

– Нет. Не хочу. Пока, во всяком случае.

Старый капитан, покуривая трубку и незаметно наблюдая за матросом, вскоре убедился, что его талант устремлён куда-то выше приключенческих историй, круто замешанных на крови и слезах; и труженики моря мало волновали его душу.

Снимая чёрную повязку с глаза, капитан спозаранку однажды спросил:

– Тебе, моряк, я вижу, здесь поднадоело?

– Ну, наконец-то разглядел – двумя глазами! – шутливо ответил моряк. – Тут, безусловно, хорошо, но дома лучше, так что давай разворачиваться – в сторону русского берега!

– Это можно, – согласился капитан. – Мы скоро покинем чужие моря, только хочу кое-что показать напоследок. На, моряк, держи трубу. Резкость наводи на островок, который дрожит на горизонте. Это – остров Джерба. Не слышал? Нет? Испокон веков он славится непонятной колдовскою силой. Древние легенды и предания говорят о том, что на этом острове живёт племя лотофагов.

– Лото…флаги? Лотофаги? Кто это?

– Пожиратели лотоса. Гостеприимные, в общем-то, мирные люди, только они питаются сладкими плодами забвения. Тот, кто попробует райскую мякоть лотоса, навсегда забудет своё прошлое, родину забудет, своих близких, и на веки вечные останется на этом острове. Даже Одиссей чуть было не попал под эти чары.

– Занимательная сказка.

– Сказка ложь, да в ней намёк, – напомнил капитан, раскуривая трубку. – Запомни, моряк, этот остров, этих лотофагов и эти сладкие плоды забвения.

Моряк пожал плечами, обтянутыми тельняшкой.

– Я не сладкоежка, ты же знаешь.

– Жизнь большая. Вкусы и пристрастия меняются.

Капитан убрал подзорную трубу и приказал матросу якорь поднимать. «Летучий голодранец» развернулся на волнах и всеми парусами поймал попутные весёлые ветра, наперегонки бегущие в сторону милого русского берега.

Больше всего полюбили они отдыхать на побережье спокойного Житейского моря. Старик полюбил, если быть точным. И молодой моряк всей душой потянулся к этим берегам – бухта Святого Луки ему казалась какой-то знакомой, почти родной. Видно, всё же сказывалась кровь далёких предков, когда-то живших здесь. Из бухты Святого Луки теплоходы курсировали по всему побережью, и старик опять устраивал уроки – вывозил ученика на острова, на берега, овеянные легендами и сказками. Правда, солнце его донимало, мешало разгуляться, но Абра-Кадабрыч купил себе шикарный зонтик – солнцевик, спасающий от палящих лучей. А когда на небо накатывали облака и тучи, старик веселел и становился неутомимым как молодой архар – с утра до вечера мог по скалам шастать, восторгаясь божественными видами на море, на горы.

Однажды океанский лайнер доставил их в какую-то страну Гринландию, так, по крайней мере, говорил старик.

В географии моряк уже поднаторел.

– Гренландия – это остров где-то между Атлантическим и Северным Ледовитым океаном. Там не сильно-то позагораешь.

– Есть Гренландия, – сказал Абра-Кадабрыч. – И есть Хренландия, где хрену растёт до хрена. Только мне всё это малоинтересно. Страна Гринландия – вот что мне любо-дорого. И эта страна – перед тобой.

Ближе к вечеру, когда солнце утопало в зеленоватой морской пучине и разрастались тени кипарисов и чинар, учитель, проявляя удивительную неутомимость, водил ученика по живописным дорогам страны Гринландии, показывал достопримечательности, среди которых старика больше всего почему-то волновал убогий серый домик, с недавней поры ставший музеем.

– Вот и все хоромы нашего великого Романтика, – с грустью говорил старик. – Муму непостижимо, как скромно жил. Это был его один-единственный домишко. Жена у монашек купила. А точнее сказать – обменяла на золотые часики.

Возвращались по тихой вечерней дороге, укрытой бархатом сухой и тёплой пыли. Шли босиком – как дети – усталые, но довольные. Добравшись до причала, они поняли, что опоздали на последний теплоход. Делать нечего, пошли искать ночлег. Нашли какую-то сиротскую халупу, не хуже той, что была пристанищем великого Романтика. Слуга накрывал нехитрый столик во дворе с видом на море, где угорал закат. Сидя в кресле-качалке, старик смаковал молодое виноградное винцо. Яблоки и груши красовались в плетёной корзине.

– Граф! За ваше августейшее здоровье! – провозгласил Чернолик, приподнимая огненно-красный бокал. – Здешние вина, я вам доложу, ничуть не уступают итальянским или французским, и даже во многом их превосходят.

– Верю, верю на слово! – Граф чокался с ним бокалом виноградного сока.

После винца на душе старика стало нежно, благостно, кровь покатилась горячей, как в молодости. Мечтательно глядя на алую зарю и улыбаясь в бороду, он вспоминал волшебное видение каких-то червонных или розовых, или красно-алых парусов. Загораясь, увлекаясь воспоминаниями – или, быть может, своими фантазиями? – Старик-Черновик вдохновенно стал рассказывать, как он работал с великим Романтиком. Какое это было наслаждение – ползать по небу над морем и отрезать огромные куски зари для того, чтобы из них пошить самые алые в мире и самые романтические паруса. Огромные и нежно-тёплые куски зари отрезались при помощи больших волшебных ножниц и делать это, в общем-то, было не трудно. Куда труднее было «зубами за воздух держаться» – Старик-Черновик, слава тебе, господи, только чудом тогда не разбился да не утопился…

Старик хмелел, и радужный рассказ окрашивался грустными и даже мрачноватыми тонами.

– Хочешь, я расскажу тебе правду про этого великого Романтика? Ты должен знать. Ты должен понимать, как рождается песня, как появляется сказка. У этого Романтика был очень тяжёлый, несносный характер. Его постоянно терзали «тёмные демоны» – по его же собственному выражению. А демоны эти – пьянки-гулянки, рестораны, женщины. Кошмарные пьянки доводили его до психиатрической клиники. Он якшался порою с ворами, а порою даже с террористами. И можно только догадываться, сколько хлопот, неприятных забот этот великий Романтик принёс окружающим людям, особенно близким своим. Он был подвержен приступам бешенства и однажды хотел застрелить любимую женщину. Он выстрелил почти в упор и не убил только чудом – пуля не задела сердце. Представляешь, какою кошмарною кровью окрашены самые романтические паруса двадцатого века.

– Азбуковедыч, – угрюмо сказал ученик, отходя от стола, – не хотел бы я этого знать.

– И страус не хочет. Голову прячет в песок.

– Ты к чему всё это мне рассказываешь?

– Да к тому, что теперь каждый год вон там, на горе, паруса поднимаются – в день рождения великого Романтика. Я хочу, чтоб ты знал, как мы любим покойников. Ладно, старик остаканился, лишку болтает. Пойдём на берег.

Непроглядная ночь под созвездьями райского юга пронизана была мельканьем светлячков, нежным и размеренным цыканьем цикад. Тонко пахло грушевыми деревьями, цветущим миндалём, горицветами и подмаренниками – или чем-то наподобие того. Усиливался терпкий, йодистый запах водорослей, похожих на морскую капусту, волнами бросаемую на берег. Ночная хозяйка-луна величаво вставала над чёрной громадою гор, серебротканный, длинный половик доставала откуда-то из потаённых своих сундуков, аккуратно стелила на тихое сонное море – аж до самой Турции можно было пройти по серебру такого половика.