Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 46)
«Да куда же мы ползём? Да сколько можно! – мысленно взмолился Граф, запарившийся от восхождения. – Ну, старик! Железный, что ли? Прёт, как сохатый и даже не охнет!»
Ближе к полуночи они оказались на крутолобой поляне, где находилась дряхлая избёнка, мерцающая лунным бельмом подслеповатого окна. Три берёзы белели, словно отлитые из серебра. Ручей неподалёку ворковал, шевеля головки сонных цветов, стоящих по колено в воде. Этот ручей особенно удивил; откуда вода могла рождаться на такой высоте?
– Заходи, – пригласил старик, растарабарив скрипучую дверь. – Будь как дома.
Граф постоял, помедлил на пороге.
– А чья это хоромина?
– Моя. Сам рубил когда-то. Сто сорок лет назад. – Азбуковедыч прошёл в дальний угол, какую-то странную лампу зажёг. – Да будет свет, хоть я не бог…
Граф присмотрелся.
– О! – изумлённо выдохнул. – Я думал керосинка…
– Ну, ты меня расхохотал! – Абра-Кадабрыч был доволен произведённым эффектом. – Керосинка – это проза!
– А это что?
– Поэзия. Перо жар-птицы.
– Внутри?
– Ну, да…
– Ну, ты даёшь!
– Это не я даю – это жар-птица время от времени тут пролетает, роняет перо. А Музарина собирает, чтобы потом…
– Музарина? Она где-то здесь?
– Музочка моя всегда неподалёку. Разве ты ещё не понял?
О чем-то задумаваясь, Граф покрутил головой, разглядывая радужные светотени, играющие на бревенчатых стенах.
– Хорошо тут. Прямо как в этой, в шкатулке волшебной. Чернолик проворно печку затопил.
– Так, ну, что? – спросил, мигая чёрными «кляксами». – Притомился? Эх, ты, молодёжь… То колобок, то ёж… Ну, отдыхай, а мне пора.
– Я не притомился! Я пойду с тобой! Ты меня этими лунными листами заинтриговал! – Волнуясь, Граф начал взад-вперёд фланировать по избушке – половицы поскрипывали, как музыкальные плашки. – Далеко? Идти-то.
– Близко только локоток, который не укусишь. – Старик стал сурово приглядываться к нему. – А ты чего задумал? А ну-ка, признавайся.
– Да так, захотелось попробовать.
«Кошачьи глаза» старика, способные видеть в темноте, вдруг посмотрели, кажется, в самую душу – в ту самую чужую душу, которая потёмки.
– Поди своей царевне что-нибудь собрался нацарапать?
– Что значит, «нацарапать»? – возмутился Граф, розовея щеками. – Зачем так грубо?
– Молчу, молчу. – Старик-Черновик улыбнулся в бороду. – «Любовь, что движет солнца и светила!» Кажется, именно так я подсказал когда-то Дуранте дельи Алигьери. А уж как там он написал, я не знаю.
– Что за Дуранте? А-а! Вспомнил! Данте?
– Он самый. – Старик-Черновик откуда-то из-за печки вдруг вынул книгу. – Делать всё равно пока что нечего. На, почитай комедию. Пройди кругами ада. Божественная вещь, я доложу тебе. Мы, между прочим, её тоже писали на лунных листьях. А как иначе? Хорошая мысль на хреновой бумаге тускнеет.
– Вот я и говорю – пойду с тобой, сам хочу заготовить лунную бумагу, чтобы светлые мысли на ней…
– Нет, дорогой, извини, – решительно сказал Оруженосец. – Дальше я потопаю один. Таковы условия. И ты не спорь. Мне некогда. Тут надо поспевать, пока луна в зените. А то, как пойдёт на ущерб – лунные листы будут ущербные. И всё, что ты на них потом напишешь, тоже будет ущербное. Одно за другое цепляется.
– Мудрёно.
– Да, первые сто лет не просто жить на свете, а потом привыкаешь. И уже не икаешь. – Абра-Кадабрыч усмехнулся. – Отдыхай. Вся твоя работа впереди. Там, за печкой, имеется небольшой тайничок. Там славные книги. Возьми, почитай. Только предметы глазами не двигай, а то все строчки в рукописях снова перепутаешь – ни руками, ни ногами не разобрать.
– Иди, балабол…
– А меня уже нет!
Отойдя от избушки, Старик-Черновик перекрестился, глядя на дремучую, малопроглядную тайгу. Постоял, настраиваясь на дорогу, и отважно двинулся на кривое плечо перевала, посеребрённого светом луны. И чем дальше он двигался, тем сильнее были видны барашки пара, струящегося изо рта. Тут – на верхотуре – с каждым шагом холодало. Местами кедровые и сосновые головы даже прихватило сединою изморози. Впрочем, деревья встречались всё реже, а те, что попадались, были малого росточка, через колено согнутые ветром или жутковато закрученные, уродливо завязанные чуть ли не узлами. Потом завиднелся кустарник – под ногами путался, холодно и сухо потрескивая. А затем уже только одни валуны стали попадаться на глаза – огромные, облизанные ливнями, отполированные ветрами и вьюгами.
Раза два или три – душою почуяв что-то недоброе – старик останавливался. Золотое оружие с плеча снимал – держал наизготовку, хотя и понимал, что стрелять в этих местах нельзя: снежная лавина может сойти.
Глаза его, способные видеть в темноте, различали серый силуэт.
– Бродят бешеные волки по дорогам скрипачей, – бормотал старик, прицеливаясь. – Иди, иди отсюда, покуда я шкуру тебе не попортил.
Грудастый крупный волк за кустами таился, мерцая своим злобным изумрудом. Стоял, разинув рот, – язык до половины вывалился между зубов. Вытянув умную морду, волк принюхивался к Черновику, пропахшему чернилами. Какое-то время чуткий зверь неслышно двигался по следу старика, но потом почему-то потерял интерес, когда обнаружил в траве и обнюхал разжеванную стирательную резинку. (Абра-Кадабрыч выплюнул). Затем росомаха за стариком увязалась, но тоже отстала вскоре. Замечая всё это в прохладном волокнистом тумане, окружающем окрестность, Абра-Кадабрыч повеселел.
– Вот такой вот кляксус! – Он распрямился, ощущая себя в полной безопасности. – Я вам, ребята, не по зубам. А почему? А потому что я не первые сто лет живу на свете. Забронзовел, можно сказать. На пьедестал пора, да всё дела какие-то, делишки…
Старик хорохорился, хотя подъём уже был не под силу – горы стали такие крутые, что просто ужас. «Круче только яйца всмятку!» Абра-Кадабрыч бодрил себя и подгонял шуточкой да каламбуром. Он задыхался, но упрямо шёл, не позволяя себе останавливаться – время дорого. Золотое перо-карабин – ещё недавно почти не дававшее знать о себе – стало давить на плечо, как мешок с гранитными каменьями. Можно было бы, конечно, тот «мешок» оставить где-нибудь в укромном месте, чтобы взять на обратном пути, только это рискованно – мало ли кто следом увязался. А вдруг подкараулят, подметят, где он спрятал золотое перо. Что тогда? Он – Оруженосец – без оружия? Да это же позор на веки вечные. Да и потом – нет гарантии, что назад он пойдёт именно этим путём.
Поправляя оружие за спиной, Азбуковедыч пробормотал:
– Такая вот непыльная работа. И хоть бы какой гонорар за мытарства. Эх, заготовка…
Небеса – от края и до края – совсем очистились. Высоко в горах белел снежок, искрящийся отражённым светом поднебесья. Заготовитель лунного листа ушел далеко, высоко. За перевалом он отыскал просторную поляну, обсахаренную снежком и до краёв залитую голубовато-серебристым лунным огнём. Немного отдохнув после затяжного трудного подъема, Старик-Черновик осмотрелся, вынул специальный карандаш и занялся «чистописанием» – сделал первые пробные строчки, проверяя качество лунного листа. Поморщился, не совсем довольный результатом.
– Ладно, – решил, озираясь, – и так сойдёт. Можно было бы, конечно, кое-что получше отыскать, но это уж совсем под звёзды надо заползать, а я хоть с бородой, да всё же не козёл, не архар какой-нибудь…
Луна была в чистом зените, но тёмно-синее облачко уже подплывало со стороны перевала – тень перетекала с горы на гору. Поспешая, заготовитель вынул сверкающее лезвие, напоминающее лезвие опасной бритвы, только намного острее. Перекрестясь, он нагнулся и проворно начал «брить» поляну – осторожно разрезал крахмально-хрустящий лунный свет и лунный снег, после чего аккуратненько скатывал листы в тугой большой рулон, из которого сыпом сыпались холодные искры. Работа была сложная, да только всё же – в радость. Темнокожий старик даже лицом посветлел. Даже чернильные глазки его просветлели от осознания великого, доброго дела: никто ведь, ни один подмастерье на всем белом свете не знал и не знает древнейший рецепт заготовки лунного листа, который потом можно отдать только в руки настоящего мастера. Ох, какие стихи сочинять можно будет! Какая любовь тут способна пылать – на этих чистейших страницах! Какое словцо искромётное можно будет людям подарить – самое светлое, самое звонкое и задушевное Слово, способное сиять путеводной звездой на небосклоне родной словесности.
Глава восьмая. Приключения в морях и океанах
Лукоморск или город Святого Луки – в те далёкие годы – райское было местечко. Запомнились живописные горы, скалы над морем, словно из грандиозных топазов, ультрамаринов, яшмы. С утра до вечера море в этих скалах полоскало солнечно-лазурные лоскутья, отороченные пышной бахромою пены. А затем – словно заботливая хозяйка – море эти лоскутья к ногам стелило: отдыхай, блаженствуй. Созерцай вот эти корабли на рейде, мачтами вонзившиеся в небо. Южные домики, словно бы откуда-то из облаков по каменным ступеням спускающиеся к воде. Рыбацкие баркасы. Тёплый бриз навстречу тянет, охмеляет, словно дух авантюризма и пиратства, слетающий со страниц давно уже прочитанных бессмертных книг. И словно бы эти бессмертные книги – страницу за страницей – море листает, листает белопенный прибой. И так – можно бесцельно бродить весь день в надежде, что у тебя ещё в запасе вечность – так бывает только в юности, в молодости. Так оно и было, да. Всё тогда было окрашено колдовством, волшебством. Горячие, угарные закаты красовались – гранатовым браслетом в золотой оправе. Южные звёзды восхищали своею раздвоенной россыпью – и на небесах и в воде. А как роились светляки впотьмах! Ерунда, казалось бы, чего уж там такого – светлячок-пустячок, а вот поди ж ты, какой феерический, фантастический свет зажигали в душе эти светлячки. А цикады! Что они творили тихими густыми вечерами под сенью душистых платанов, под сенью кипариса, яблони и сливы. «Цикада» – вроде бы от слова «цыкать», а получались такие музыкальные «циклы цикад» – и слушал бы и слушал, полной грудью вдыхая ароматы южной ночи, которая настолько же пленительна, насколько быстротечна. Глазом моргнуть не успеешь – а вот уже и вызревает на востоке розовощёкое утречко. И снова, будто в первый раз, сердце твоё будоражит, зажигает кровь твою безбрежно-фантастический восход на море, бурлящий как молодое, диковатое вино в большом заздравном кубке. Высокий жар от этих летних зорь порой пластался на полнеба и заставлял кипеть прибой где-нибудь в самой далёкой, в самой лазурной бухте Житейского моря.