Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 145)

Так говорил отец. И потихоньку приучал детей к полётам. Сначала только сына приучал, а позднее думал за дочку взяться. Но планам этим – к сожалению или к счастью – не суждено было сбыться.

Однажды, как всегда с утречка, собрались «на рыбалку», приплыли на место, мальчишка с вершины хотел сигануть. И тут внизу раздался крик – душераздирающий, отчаянный и тонкий, заставляющий вздрогнуть даже самых дальних чаек, кормящихся рыбёшкой. Кузнецарь посмотрел – сердце охнуло.

По берегу – по самой кромке – бежала Златоустка. Бежала, несчастная, падала, в кровь разбивая колени, руки, то и дело буксовала в сыром песке. Вставала, опять кричала, махала белым платком, похожим на крылатую чайку, лихорадочно бьющуюся в руке. Потом эта «чайка» упала на камень и там распласталась – два крыла забелели крестом на гранитном камне, похожем на чёрное надгробье.

– Нет! – послышался крик на разрыве сердечной аорты. – Нет!.. Нет!..

Отец и парнишка вздрогнули на вершине Гордого утёса. Медленно, уныло Кузнецарь покинул вершину. Мальчик сидел у него на руках и совершенно спокойно смотрел на мать. А Великогрозыч готов был сквозь землю провалиться. Страшно ему было в эту минуту посмотреть на жену. Стыдно было смотреть в любимые, заплаканные очи, едва ли не до крови распяленные ужасом, рвущимся откуда-то из глубины, из того дремучего нутра, из которого на Божий свет явился этот бесценный комочек жизни, этот мальчик, которого отец несколько минут тому назад своею собственной рукой чуть не столкнул в могилу. Так думала бедная, бледная женщина, случайно узнавшая от крёстного, что мальчик-то у них летать умеет и высоко уже летает по утрам – выше самой высокой скалы.

Ночь он провёл на кузнице. В хижину идти не посмел. И Златоустка к нему не пришла. И вторую ночь прокуковал мужик среди молотков, наковальни, среди серебристых каких-то рыцарских доспехов, щитов и копий, на острия которых был наколот свет ущербного месяца, кособоко смотревшего в пыльное оконце тесной кузницы. И только на исходе тридцать третьей ночи – зарубки на дереве делал – он решился пойти на штурм. Сначала сходил к воде, искупался, плавая будто между лилий – между трепетных, неярких звёздных отражений; потом песком растёр себя, как жёсткою мочалкой, ощущая упругую силу в своём мужицком молоте.

В дальний угол хижины, где спала жена, Кузнецарь прошёл на цыпочках, а затем забыл про осторожность. Не говоря ни слова, ни полслова, как зверь добычу, он сграбастал сонную жену – горячую и мягкую, пахнущую медом родного пота, и оттого особенно желанную. И заскрипела-запела кровать, из-под которой полетели соловьи и жаворонки, прославляющие любовь. И даже затряслась бамбуковая крыша, вытряхивая из себя каких-то пичужек, прилетевших на ночлег, мотыльков каких-то и жучков, мелкой дробью сослепу бьющихся в окно, словно бы желающих спросить: «Что происходит? Может быть, землетрясение? Вулкан проснулся?»

Землетрясение закончилось ближе к рассвету. Бриз пошёл набегом на деревья. Замолчали цикады в кустах под окном. Криво ухмыляющийся месяц, долго смотревший в окно, неспешно отодвинулся в туман, погасил свою бесстыжую ухмылку и по облакам ушёл куда-то за моря-океаны, за горы.

Утомлённая землетрясением, Златоустка всё же не забыла, зачем подпустила к себе этого ирода-мужа, способного убить родимое дитя. Взволнованно дыша, она приподнялась.

– Ты должен дать мне слово, что больше никогда…

– Я никому и ничего не должен! – твёрдо и жёстко заявил Кузнецарь. – И ничего худого я детям не желаю. – Он обнял её, шумно понюхал пахучие волосы, от которых сладко щемило сердце, и мужицкий молот набухал впотьмах под одеялом.

– Перестань, – прошептала она. – Скоро дети проснутся. Он с неохотой отступился – отодвинулся от горячего тела, чтобы лишний раз не обжигаться умопомрачительной и пьяной страстью, которая была в нём так сильна, как будто лет семнадцать ему исполнилось и он впервые рассмотрел все бабьи прелести, мелькающие в золоте банного туманного оконца, озарённого керосиновой лампой.

– Ладно. – Он руки за голову заложил. – Тогда послушай, лапонька, что я скажу. Люди умеют летать. – Он улыбнулся, глядя в бамбуковый потолок. – Ты хотела, чтоб я дал тебе слово? Добро! Я даю тебе слово, что никогда не буду заставлять летать ни сына, ни дочку. И слово моё будет крепче железа. Ты веришь? Ну, а теперь послушай.

– Сторговались. – Жена улыбнулась, зная о том, что Кузнецарь слово не бросит на ветер. – Ну, сказывай сказку.

– Угадала. Это действительно сказки, – проговорил он, глядя за окно, где промелькнула птица. – Сказки и легенды всех народов мира рассказывают о каких-то крылатых и не крылатых таинственных существах, похожих на человека. Раньше всех летающими людьми заинтересовались за морем-океаном. У них губа не дура. Я, когда там был со Стариком-Черновиком, царство ему небесное. Мы встречали охотника, который был в лесу и примерно в пять часов утра услышал в небе странный звук, а потом увидел человека, приземлившегося на поляну. Охотник просто обалдел. А когда он попытался догнать эту огромную птицу, шагая по следам, оставленным в снегу, было уже поздно – следы пропали на краю каньона. Человек улетел. Представляешь? Или взять другой пример. Это уже в Англии…

– А ты там тоже был? – удивилась жена.

– Лапушка! – Он усмехнулся. – Лучше спроси, где не был. Это Старик-Черновик, царство ему небесное, дал посмотреть белый свет. Ну, так вот. В Англии мы тоже имели беседу с двумя очевидцами, которые встречали таинственных летающих людей, имеющих крылья, примерно такие, как у летучих мышей.

– Фу, какая мерзость, – прошептала Златоустка, ещё крепче прижимаясь к мужу. – У них там, за границей, чёрте что…

– И у нас не хуже. Вспомни Воррагама. Я тебе рассказывал.

Это огромный ворон-человек.

– Я не поверю, пока не увижу своими глазами.

– Я бы тоже не поверил. Однако, факт есть факт. С этим оборотнем, с Воррагамом, я встречался. К сожалению. И у меня такое ощущение… – Он хотел сказать, что встретится ещё, но промолчал.

За окошком хижины светало. Пора было вставать.

– Зачем ты всё это рассказываешь? – Золотаюшка зевнула. – А?

– Хочу, чтоб ты уразумела: люди когда-то очень даже запросто летать могли, точно так же, как могли разговаривать на языке богов. А теперь всё это стало дикостью. Хотя всё как раз наоборот. Дикость, именно то, что мы разучились летать и позабыли язык богов.

Они помолчали. И вдруг из детского угла раздался тонкий, плачущий голос девочки:

– Ой, мамочка! А он опять, опять…

Переглянувшись, родители разом подскочили – лбами едва не столкнулись. В детской комнате – так назывался дальний угол хижины, отгороженный стеною из бамбука, – стояли две кроватки, на одной спала дочка, на другой сынишка. И вот теперь – в раноутренних сумерках – одна кровать была пуста, а на второй сидела до смерти перепуганная девочка, дрожащим пальчиком показывала куда-то за окно, раскрытое настежь; ветер занавеску вытягивал из хижины.

– Не кричи, – негромко предупредил отец. – Тихо, дочка, тихо. А то братишка твой может упасть. Это он, скорей всего, во сне летает.

Мать на подкосившихся ногах вышла за дверь и заплакала, глядя в предрассветные, розоватые сумерки над поляной, где росла единственная яблоня на острове. Над яблоней парила большая птица, одетая в белую рубашонку.

Глава девятая. Гостинцы

Человек из племени ацтеков почти не жил на острове – не сиделось на месте этому страннику, он словно задыхался вольным воздухом земли, уставал бесконечно плакать на свету – глаза слезились. Перекрестившись на красное солнышко и поклонившись, Галактикон-Ацтека уходил куда-то глубокими подземными путями, известными только ему одному. Иногда пропадал месяца на два, на три, иногда на полгода. Возвращаясь, он снова крестился на красное солнышко – если дело было днём, или на звёздное небо, если дело к вечеру. Молча обняв Кузнецаря, пилигрим садился где-нибудь неподалёку от кузнечного горна, задумчиво смотрел на пламя, и снова и снова слёзы утирал рукавом – сухие глазоньки его, привыкшие к потёмкам, опять отсыревали. Великогрозыч никогда ни о чём не расспрашивал пилигрима – как-то так само собою это между ними повелось.

Посидев какое-то время под крышей, Галактикон уходил из кузницы, или из хижины кузнеца. Долго бродил по берегу, в воду по колено заходил, смотрел, как рыбки тычутся в тупые пальцы без ногтей, сбитых о кремнистые подземные дороги. Потом Ацтека навещал «свой» большой валун – излюбленный, имеющий гладкую выемку, похожую на седло. Поудобнее расположившись в этом жёстком седле, странник слушал разговор прибоя, крики чаек; смотрел на дрожащую тонкую нить горизонта; на соседний остров, похожий на голову пловца, едва проступающую из воды. И при этом Ацтека всё время глубоко и жадно дышал, дышал, дышал – надышаться не мог, до смерти истосковавшись под землёй по свежему воздуху, пахнущему ласковым морем, травой, цветами, деревом.

И только после этого – вволю насмотревшись, надышавшись – он душой и телом возвращался к нормальной жизни. На лицо, молочно-бледное, едва-едва глядевшее из моха бородищи, возвращалась улыбка – выныривала откуда-то из-под усов, чтобы с каждой минутою становиться всё шире и все лучезарнее.